ого
сочувствия, между тем как строки настоящего римского Тацита, написанные
слишком за полторы тысячи лет тому назад, до сих пор шевелят наши нервы. Что
же делать? Надо с этим согласиться: Карамзин, Жуковский, Дмитриев и др.
отжили для нас, и отжили так полно, так безнадежно, как, вероятно, никогда
не отживут люди с действительным, сильным талантом, люди, подобные Шекспиру,
Байрону, Сервантесу, Пушкину. Шекспира мы до сих пор читаем с наслаждением,
а Жуковского вряд ли кто-нибудь возьмет в руки иначе, как с ученою или
библиографическою целью; а на это г. Лонгинов горячо возражает, что
Жуковский, Карамзин и Шишков - честнейшие люди. Ну, что ж из этого? -
ответим мы. Мы их и не браним бесчестными, а думаем только, что честность в
писателе - достоинство отрицательное. За отсутствие этого достоинства -
клеймят презрением, а за присутствие его еще не венчают лавровыми венцами.
Что Карамзин, Жуковский и Шишков были честными людьми - это при них и
остается. Из этого никак нельзя вывести заключения, чтобы следовало
превратить текущую литературу в поминальные списки. Мало ли в России со
времен Рюрика или Гостомысла было честнейших людей! Неужели же их всех
литература должна помнить и беречь только за то, что они были честнейшие?
Если у нашей эпохи нет таких интересов, которые разделяли бы с нами Карамзин
и Жуковский, то в чем же мы можем им сочувствовать, зачем мы будем к ним
обращаться? Отчего мы не можем и не должны говорить, что прошедшее нашей
литературы для нас не существует, что мы отделены от него целою пропастью,
через которую нельзя и не следует перешагнуть? Почему, на каком основании мы
будем помнить и уважать прошедшее нашей литературы? Потому ли, что оно -
прошедшее и что глубокомысленная латинская поговорка велит говорить de
mortuis aut bene, aut nihil. {О мертвых или хорошее, или ничего. - Ред.} или
потому, что оно наше, родное, русское? Не знаю право, который из доводов
лучше и сильнее. Что касается до г. Лонгинова, то он, кажется, охотнее
примет первый аргумент, потому что уважение к прошедшему, по его мнению,
должно быть принадлежностью образованного литератора и развитого человека.
"Расин - не Мюссе, Шиллер - не Гейне, - говорит г. Лонгинов, - а попробуйте
умному французу или немцу поговорить с презрением о Расине или Шиллере, -
он, вероятно, даже не почтет за нужное продолжать с вами разговор". Умный
француз или немец, не дающий в обиду своих стариков, приведен здесь
собственно для того, чтобы показать нашим "борзописцам и фельетонистам" всю
позорную опрометчивость их поведения; желая дать этим господам хороший,
полновесный урок, г. Лонгинов говорит множество несообразностей; он ставит
на одну доску Шиллера и Расина и находит, что умный француз, защищающий
Расина, и умный немец, защищающий Шиллера, будут одинаково правы в своих
суждениях.
В глазах г. Лонгинова оба правы, потому что оба защищают прошедшее; тут
можно только скромно заметить, что ведь прошедшее прошедшему рознь.
Отстаивать Шиллера как художника и человека, как вдохновенного защитника
лучших прав и лучших инстинктов человеческой природы, отстаивать Шиллера как
честного бойца своего времени, как гениального мыслителя и поэта -
позволительно каждому порядочному человеку, будь он немец или француз,
русский или татарин. Но отстаивать Расина, в соч
сочувствия, между тем как строки настоящего римского Тацита, написанные
слишком за полторы тысячи лет тому назад, до сих пор шевелят наши нервы. Что
же делать? Надо с этим согласиться: Карамзин, Жуковский, Дмитриев и др.
отжили для нас, и отжили так полно, так безнадежно, как, вероятно, никогда
не отживут люди с действительным, сильным талантом, люди, подобные Шекспиру,
Байрону, Сервантесу, Пушкину. Шекспира мы до сих пор читаем с наслаждением,
а Жуковского вряд ли кто-нибудь возьмет в руки иначе, как с ученою или
библиографическою целью; а на это г. Лонгинов горячо возражает, что
Жуковский, Карамзин и Шишков - честнейшие люди. Ну, что ж из этого? -
ответим мы. Мы их и не браним бесчестными, а думаем только, что честность в
писателе - достоинство отрицательное. За отсутствие этого достоинства -
клеймят презрением, а за присутствие его еще не венчают лавровыми венцами.
Что Карамзин, Жуковский и Шишков были честными людьми - это при них и
остается. Из этого никак нельзя вывести заключения, чтобы следовало
превратить текущую литературу в поминальные списки. Мало ли в России со
времен Рюрика или Гостомысла было честнейших людей! Неужели же их всех
литература должна помнить и беречь только за то, что они были честнейшие?
Если у нашей эпохи нет таких интересов, которые разделяли бы с нами Карамзин
и Жуковский, то в чем же мы можем им сочувствовать, зачем мы будем к ним
обращаться? Отчего мы не можем и не должны говорить, что прошедшее нашей
литературы для нас не существует, что мы отделены от него целою пропастью,
через которую нельзя и не следует перешагнуть? Почему, на каком основании мы
будем помнить и уважать прошедшее нашей литературы? Потому ли, что оно -
прошедшее и что глубокомысленная латинская поговорка велит говорить de
mortuis aut bene, aut nihil. {О мертвых или хорошее, или ничего. - Ред.} или
потому, что оно наше, родное, русское? Не знаю право, который из доводов
лучше и сильнее. Что касается до г. Лонгинова, то он, кажется, охотнее
примет первый аргумент, потому что уважение к прошедшему, по его мнению,
должно быть принадлежностью образованного литератора и развитого человека.
"Расин - не Мюссе, Шиллер - не Гейне, - говорит г. Лонгинов, - а попробуйте
умному французу или немцу поговорить с презрением о Расине или Шиллере, -
он, вероятно, даже не почтет за нужное продолжать с вами разговор". Умный
француз или немец, не дающий в обиду своих стариков, приведен здесь
собственно для того, чтобы показать нашим "борзописцам и фельетонистам" всю
позорную опрометчивость их поведения; желая дать этим господам хороший,
полновесный урок, г. Лонгинов говорит множество несообразностей; он ставит
на одну доску Шиллера и Расина и находит, что умный француз, защищающий
Расина, и умный немец, защищающий Шиллера, будут одинаково правы в своих
суждениях.
В глазах г. Лонгинова оба правы, потому что оба защищают прошедшее; тут
можно только скромно заметить, что ведь прошедшее прошедшему рознь.
Отстаивать Шиллера как художника и человека, как вдохновенного защитника
лучших прав и лучших инстинктов человеческой природы, отстаивать Шиллера как
честного бойца своего времени, как гениального мыслителя и поэта -
позволительно каждому порядочному человеку, будь он немец или француз,
русский или татарин. Но отстаивать Расина, в соч