бессилие как на существующий факт и пройти мимо к другим
предметам, также заслуживающим наблюдения.
Полного внимания заслуживает статья г. Лонгинова о князе П. А.
Вяземском. Эта статья вызвана отзывами разных петербургских журналов и газет
о юбилее пятидесятилетней литературной деятельности князя Вяземского, {25}
праздновавшемся 2 марта 1861 года. В свое время было много говорено об этом
юбилее, гораздо больше, чем стоило говорить о таком предмете, и потому я,
конечно, в этой статье не буду поднимать этих улегшихся толков. Вообще я
совершенно воздержусь от суждений о литературных заслугах г. Вяземского и
буду иметь дело только с г. Лонгиновым, который, увлекаясь жаром антиквария
и панегириста, высказывает много любопытных идей и эстетических взглядов.
Исходная точка у г. Лонгинова та же, что и у г. Грота; он сурово упрекает
наших литераторов или, как он говорит с оттенком укоризны, наших
фельетонистов в том, что они не знают истории нашей словесности и потому не
чувствуют к своим предшественникам на литературном поприще того уважения и
той признательности, которую следует воздавать им по заслугам. Он указывает
этим фельетонистам на гражданские и человеческие добродетели наших писателей
прежнего времени и указывает на некоторых из них как на образцы, достойные
подражания. "Карамзин, - говорит он, - на которого смеют нападать разные
борзописцы за то, что он не думал и не писал в их духе, Карамзин был одарен
гражданскою честностью и гражданским мужеством, каких дай бог поболее на
Руси. Он отказывался от должности министра, пером Тацита писал приговор
Иоанну, не угождал ни одному временщику, подавал государю записки о разных
государственных делах первой важности, не взирая на то, что мысли его
противоречили взглядам Александра. Благородство Жуковского вошло в
пословицу. Шишков ошибался, но был честнейший из людей, твердый в правилах и
не способный согнуться ни перед чем, словом, - достойный друг Мордвинова.
Справьтесь, какая память живет в министерстве юстиции о Дмитриеве и теперь,
через сорок пять лет после его отставки!"
Увлекаясь апологическим жаром, г. Лонгинов не замечает того, как
странно он защищает своих клиентов. Карамзин не был льстецом, Жуковский -
неблагородным человеком, Шишков - бесчестным человеком, Дмитриев - суровым
чиновником. Слушая воодушевленные речи г. Лонгинова на эту тему, можно себе
вообразить, будто наша текущая литература завалена обличениями и
обвинениями, направленными против прежних деятелей с целью очернить навсегда
их имена и смешать с грязью их память. Если бы большинство пишущих людей
было занято изобретением разных клевет против Карамзина, Жуковского, Шишкова
и Дмитриева, то тогда только можно было бы объяснить себе происхождение
апологии г. Лонгинова. Но теперь к чему она? Кто клевещет на этих покойных
литераторов? Кто говорит об них? Мы об них и думать забыли, у нас порвалась
всякая связь с этими людьми; у них были свои интересы, свои воззрения; они
отжили; теперь мы живем, и у нас свои интересы, свои воззрения, не имеющие
ничего общего с прежними; когда нам случается заглянуть в том их сочинений,
мы остаемся холодны к тому, что их интересовало, и подчас, невольно,
добродушно улыбаемся их восторженным тирадам. Даже приговор Иоанну,
написанный пером русского Тацита, Карамзина, не вызывает в нас особенн
предметам, также заслуживающим наблюдения.
Полного внимания заслуживает статья г. Лонгинова о князе П. А.
Вяземском. Эта статья вызвана отзывами разных петербургских журналов и газет
о юбилее пятидесятилетней литературной деятельности князя Вяземского, {25}
праздновавшемся 2 марта 1861 года. В свое время было много говорено об этом
юбилее, гораздо больше, чем стоило говорить о таком предмете, и потому я,
конечно, в этой статье не буду поднимать этих улегшихся толков. Вообще я
совершенно воздержусь от суждений о литературных заслугах г. Вяземского и
буду иметь дело только с г. Лонгиновым, который, увлекаясь жаром антиквария
и панегириста, высказывает много любопытных идей и эстетических взглядов.
Исходная точка у г. Лонгинова та же, что и у г. Грота; он сурово упрекает
наших литераторов или, как он говорит с оттенком укоризны, наших
фельетонистов в том, что они не знают истории нашей словесности и потому не
чувствуют к своим предшественникам на литературном поприще того уважения и
той признательности, которую следует воздавать им по заслугам. Он указывает
этим фельетонистам на гражданские и человеческие добродетели наших писателей
прежнего времени и указывает на некоторых из них как на образцы, достойные
подражания. "Карамзин, - говорит он, - на которого смеют нападать разные
борзописцы за то, что он не думал и не писал в их духе, Карамзин был одарен
гражданскою честностью и гражданским мужеством, каких дай бог поболее на
Руси. Он отказывался от должности министра, пером Тацита писал приговор
Иоанну, не угождал ни одному временщику, подавал государю записки о разных
государственных делах первой важности, не взирая на то, что мысли его
противоречили взглядам Александра. Благородство Жуковского вошло в
пословицу. Шишков ошибался, но был честнейший из людей, твердый в правилах и
не способный согнуться ни перед чем, словом, - достойный друг Мордвинова.
Справьтесь, какая память живет в министерстве юстиции о Дмитриеве и теперь,
через сорок пять лет после его отставки!"
Увлекаясь апологическим жаром, г. Лонгинов не замечает того, как
странно он защищает своих клиентов. Карамзин не был льстецом, Жуковский -
неблагородным человеком, Шишков - бесчестным человеком, Дмитриев - суровым
чиновником. Слушая воодушевленные речи г. Лонгинова на эту тему, можно себе
вообразить, будто наша текущая литература завалена обличениями и
обвинениями, направленными против прежних деятелей с целью очернить навсегда
их имена и смешать с грязью их память. Если бы большинство пишущих людей
было занято изобретением разных клевет против Карамзина, Жуковского, Шишкова
и Дмитриева, то тогда только можно было бы объяснить себе происхождение
апологии г. Лонгинова. Но теперь к чему она? Кто клевещет на этих покойных
литераторов? Кто говорит об них? Мы об них и думать забыли, у нас порвалась
всякая связь с этими людьми; у них были свои интересы, свои воззрения; они
отжили; теперь мы живем, и у нас свои интересы, свои воззрения, не имеющие
ничего общего с прежними; когда нам случается заглянуть в том их сочинений,
мы остаемся холодны к тому, что их интересовало, и подчас, невольно,
добродушно улыбаемся их восторженным тирадам. Даже приговор Иоанну,
написанный пером русского Тацита, Карамзина, не вызывает в нас особенн