инениях которого мы не
встречаем ничего, кроме лжи и ходульности, отстаивать вместе с ним все
направление литературы в век Людовика XIV - это такой подвиг, на который
может решиться разве только французский академик и за который похвалить
может только критик "Русского вестника". Сочувствие г. Лонгинова к
прошедшему quand meme доходит до того, что он с непритворным уважением
отзывается о Французской академии, как о хранилище спасительных преданий.
То, что говорит г. Лонгинов об академии, так неподражаемо хорошо, что я не
могу отказать себе в удовольствии выписать несколько его подлинных строк.
"Она, - говорит он, исчисляя заслуги академии, - напечатала несколько
изданий словаря, сообразуясь с успехами языка, была постоянно органом
здравой критики, а главное - трудами и заседаниями своими распространяла в
публике тот эстетический вкус, развивала в ней то уважение к достоинствам
бессмертных творений великих писателей, благодаря чему во Франции не может
первый встречный заставить верить публику всему, что придет ему в голову
говорить об этих писателях" (стр. 121). Не знаю, на каких это наивных и
несведущих читателей рассчитывает г. Лонгинов; кто же это ему поверит, что
французская публика отличается развитым эстетическим вкусом и что она
обязана академии эстетическими, понятиями? Что ж, это академия, что ли,
рекомендовала ей романы Фудра, Дюма, Феваля, графини Даш, Ксавье де Монтепен
и других неистощимых рассказчиков? И что же, это пристрастие к подобным
романам - признак развитого вкуса? Или, может быть, г. Лонгинов не признает
даже публикою тех людей, которые запоем читают Феваля и Дюма? От него это
станется, потому что он, кажется, делает различие между обществом и толпою.
Общество он уважает, но толпу, profanum vulgus, необразованную массу, он
поражает самым убийственным презрением, причисляя к этой безобразной толпе и
преступных фельетонистов и тех легкомысленных людей, которые читают эти
фельетоны, не краснея от стыда и не бледнея от добродетельного негодования.
"Общество французское, - продолжает г. Лонгинов, - настолько образовано, что
считает существование такого учреждения не только совместным с движением
литературы и своим собственным, но совершенно необходимым, как убежище для
истинного вкуса, для независимого голоса людей знающих и почтенных, для
охранения вечных законов прекрасного от посягательств легкомыслия и
невежества. Поэтому академия руководствуется при выборе своих членов не
только степенью таланта, а еще менее популярностью того или другого автора,
но считает условием для того классическое образование писателя, свойство его
ученых приемов, мастерство его владеть языком, его вкус и критический дар.
Она примет в члены скромного, малоизвестного толпе поэта Лапрада и едва ли
скоро допустит в свою среду, например, блестящего, "популярного", бойкого
Теофиля Готье".
Знаете ли что, господа читатели, - вглядываясь в чужую добродетель, мы
всего глубже и живее можем почувствовать своя собственные несовершенства, мы
всего скорее можем дойти до спасительного раскаяния и до горячего желания
исправиться. Со вниманием всматриваясь в идеи г. Лонгинова, я замечаю, что
его оптимизм отличается глубокою, непочатою искренностью, и с истиннйм
огорчением обличаю самого себя в мрачном и недостойном недбверии ко всему
истинному и прекрасному.
встречаем ничего, кроме лжи и ходульности, отстаивать вместе с ним все
направление литературы в век Людовика XIV - это такой подвиг, на который
может решиться разве только французский академик и за который похвалить
может только критик "Русского вестника". Сочувствие г. Лонгинова к
прошедшему quand meme доходит до того, что он с непритворным уважением
отзывается о Французской академии, как о хранилище спасительных преданий.
То, что говорит г. Лонгинов об академии, так неподражаемо хорошо, что я не
могу отказать себе в удовольствии выписать несколько его подлинных строк.
"Она, - говорит он, исчисляя заслуги академии, - напечатала несколько
изданий словаря, сообразуясь с успехами языка, была постоянно органом
здравой критики, а главное - трудами и заседаниями своими распространяла в
публике тот эстетический вкус, развивала в ней то уважение к достоинствам
бессмертных творений великих писателей, благодаря чему во Франции не может
первый встречный заставить верить публику всему, что придет ему в голову
говорить об этих писателях" (стр. 121). Не знаю, на каких это наивных и
несведущих читателей рассчитывает г. Лонгинов; кто же это ему поверит, что
французская публика отличается развитым эстетическим вкусом и что она
обязана академии эстетическими, понятиями? Что ж, это академия, что ли,
рекомендовала ей романы Фудра, Дюма, Феваля, графини Даш, Ксавье де Монтепен
и других неистощимых рассказчиков? И что же, это пристрастие к подобным
романам - признак развитого вкуса? Или, может быть, г. Лонгинов не признает
даже публикою тех людей, которые запоем читают Феваля и Дюма? От него это
станется, потому что он, кажется, делает различие между обществом и толпою.
Общество он уважает, но толпу, profanum vulgus, необразованную массу, он
поражает самым убийственным презрением, причисляя к этой безобразной толпе и
преступных фельетонистов и тех легкомысленных людей, которые читают эти
фельетоны, не краснея от стыда и не бледнея от добродетельного негодования.
"Общество французское, - продолжает г. Лонгинов, - настолько образовано, что
считает существование такого учреждения не только совместным с движением
литературы и своим собственным, но совершенно необходимым, как убежище для
истинного вкуса, для независимого голоса людей знающих и почтенных, для
охранения вечных законов прекрасного от посягательств легкомыслия и
невежества. Поэтому академия руководствуется при выборе своих членов не
только степенью таланта, а еще менее популярностью того или другого автора,
но считает условием для того классическое образование писателя, свойство его
ученых приемов, мастерство его владеть языком, его вкус и критический дар.
Она примет в члены скромного, малоизвестного толпе поэта Лапрада и едва ли
скоро допустит в свою среду, например, блестящего, "популярного", бойкого
Теофиля Готье".
Знаете ли что, господа читатели, - вглядываясь в чужую добродетель, мы
всего глубже и живее можем почувствовать своя собственные несовершенства, мы
всего скорее можем дойти до спасительного раскаяния и до горячего желания
исправиться. Со вниманием всматриваясь в идеи г. Лонгинова, я замечаю, что
его оптимизм отличается глубокою, непочатою искренностью, и с истиннйм
огорчением обличаю самого себя в мрачном и недостойном недбверии ко всему
истинному и прекрасному.