Посмотрите, как тепло верит г. Лонгинов и в
образованность французского общества, и в необходимость Французской
академии, и в независимость голоса тех знающих и почтенных людей, которые
удостаивались сделаться ее членами, и в вечность тех законов прекрасного,
которые, несмотря на свою вечность, должны быть охраняемы от посягательств
легкомыслия и невежества. Г. Лонгинов так твердо верит в существование добра
и во всеместное его проявление, что от души сочувствует всем академическим
выборам, которые, конечно, представляются ему независимым голосом людей
знающих и почтенных. Его несказанно радует то обстоятельство, что академия
не обращает внимания на мнение толпы и, бракуя "популярного" (заметьте
кавычки) Теофиля Готье, принимает в члены скромного поэта Лапрада, вероятно
за примерное благонравие и за похвальную скромность.
Да, вот как добропорядочные люди смотрят на вещи; мне становится стыдно
за себя и за свои идеи, но я преодолеваю этот естественный стыд и публичным
покаянием стараюсь до некоторой степени смыть с себя пятно моих неприличных
воззрений. Каюсь перед читателями, вот в каких странных образах
представлялись мне те факты, которые облил г. Лонгинов таким ярким потоком
светло-розового света. Я думал, что Французская академия, основанная по
капризу всемогущего министра, кардинала Ришелье, никогда не была живою
потребностью для французского общества, а жила себе по силе инерции, как
правительственное учреждение, созданное эдиктом и не отмененное никаким
другим последующим распоряжением. Я думал, что существование Французской
академии не имеет ничего общего с движением литературы и что французское
общество не потеряло бы ровно ничего, если бы словаря академии вовсе не
существовало; я думал, что истинный вкус не нуждается в убежище и что голос
каждого человека - знающего или незнающего, почтенного или непочтенного -
может быть гораздо чище и самостоятельнее, когда этот человек говорит только
от своего собственного лица, чем тогда, когда он ораторствует на
академических креслах, как член и представитель почтенной и ученой
корпорации. Мне казалось, что Французская академия не охраняет вечных
законов прекрасного по той простой причине, что таких мудреных законов не
существует и что, думая хранить вечные законы, почтенное собрание бережет
залежавшиеся академические предания, окоченевшие от времени и превратившиеся
в сухую, мертвую рутину; при выборе своих членов академия руководствуется не
степенью таланта автора, не популярностью его, а классическим образованием
писателя, свойством его ученых приемов, мастерством его владеть языком, его
вкусом и критическим даром. Я бы от души желал поверить на слово г.
Лонгинову и принять сообщаемые им сведения за святую истину, но решительно
не могу сделать этого, потому что в самых словах г. критика заключается
неразрешимое противоречие: академия, изволите видеть, не обращает внимания
на степень таланта и между тем требует мастерства владеть языком, вкуса и
критического дара. Что же такое критический дар, если он не признается
талантом и даже противополагается таланту? И мастерство владеть языком и
вкус - это тоже не талант? Да что же такое талант? Поневоле приходится
обращаться к переборке слов, когда люди начинают употреблять слова, не
отдавая себе отчета в их значении.
образованность французского общества, и в необходимость Французской
академии, и в независимость голоса тех знающих и почтенных людей, которые
удостаивались сделаться ее членами, и в вечность тех законов прекрасного,
которые, несмотря на свою вечность, должны быть охраняемы от посягательств
легкомыслия и невежества. Г. Лонгинов так твердо верит в существование добра
и во всеместное его проявление, что от души сочувствует всем академическим
выборам, которые, конечно, представляются ему независимым голосом людей
знающих и почтенных. Его несказанно радует то обстоятельство, что академия
не обращает внимания на мнение толпы и, бракуя "популярного" (заметьте
кавычки) Теофиля Готье, принимает в члены скромного поэта Лапрада, вероятно
за примерное благонравие и за похвальную скромность.
Да, вот как добропорядочные люди смотрят на вещи; мне становится стыдно
за себя и за свои идеи, но я преодолеваю этот естественный стыд и публичным
покаянием стараюсь до некоторой степени смыть с себя пятно моих неприличных
воззрений. Каюсь перед читателями, вот в каких странных образах
представлялись мне те факты, которые облил г. Лонгинов таким ярким потоком
светло-розового света. Я думал, что Французская академия, основанная по
капризу всемогущего министра, кардинала Ришелье, никогда не была живою
потребностью для французского общества, а жила себе по силе инерции, как
правительственное учреждение, созданное эдиктом и не отмененное никаким
другим последующим распоряжением. Я думал, что существование Французской
академии не имеет ничего общего с движением литературы и что французское
общество не потеряло бы ровно ничего, если бы словаря академии вовсе не
существовало; я думал, что истинный вкус не нуждается в убежище и что голос
каждого человека - знающего или незнающего, почтенного или непочтенного -
может быть гораздо чище и самостоятельнее, когда этот человек говорит только
от своего собственного лица, чем тогда, когда он ораторствует на
академических креслах, как член и представитель почтенной и ученой
корпорации. Мне казалось, что Французская академия не охраняет вечных
законов прекрасного по той простой причине, что таких мудреных законов не
существует и что, думая хранить вечные законы, почтенное собрание бережет
залежавшиеся академические предания, окоченевшие от времени и превратившиеся
в сухую, мертвую рутину; при выборе своих членов академия руководствуется не
степенью таланта автора, не популярностью его, а классическим образованием
писателя, свойством его ученых приемов, мастерством его владеть языком, его
вкусом и критическим даром. Я бы от души желал поверить на слово г.
Лонгинову и принять сообщаемые им сведения за святую истину, но решительно
не могу сделать этого, потому что в самых словах г. критика заключается
неразрешимое противоречие: академия, изволите видеть, не обращает внимания
на степень таланта и между тем требует мастерства владеть языком, вкуса и
критического дара. Что же такое критический дар, если он не признается
талантом и даже противополагается таланту? И мастерство владеть языком и
вкус - это тоже не талант? Да что же такое талант? Поневоле приходится
обращаться к переборке слов, когда люди начинают употреблять слова, не
отдавая себе отчета в их значении.