Чтобы понять г. Лонгинова, надо обратиться к тем примерам, которыми он
поясняет свою замысловатую идею, весьма похожую на пустую фразу. "Виктор
Гюго, - говорит он, - в апогее своей славы не мог сделаться академиком до
самого 1841 года, потому что, несмотря на свое блестящее дарование, грешил
часто против чистоты языка и здравого вкуса, которые так уважены в
учреждении, где заседали тонкие судьи их, этому качеству преимущественно
обязанные общим почетом, их окружившим: Андрие, Фелец, Нодье, Сальванди и
пр.". А, да, теперь дело начинает разъясняться. Академия требует
правильности (Correctheit) и в этом отношении платит дань общей слабости
всех академий. Одна академия требует правильности рисунка, другая -
правильности музыкального выполнения, третья - правильности поэтического
вымысла. Ставя подобные требования, каждая академия стесняет свободный полет
мысли и втискивает в свои условные, узкие рамки творческую деятельность
художника. По академическим понятиям, трудолюбивая посредственность, умеющая
усвоить себе предания школы и не чувствующая в себе ни малейшей потребности
выйти из рубрик официально предписанной программы, всегда будет поставлена
выше независимого таланта, разбивающего всякие условные ограничения и не
повинующегося в своем творчестве никому и ничему, кроме собственного
внутреннего побуждения. Поэтому академии почти всегда расходятся в своих
приговорах с неразвитою толпою; неразвитой толпе нравится самородная сила,
оригинальная смелость, творческая самобытность, а академии требуют
выдержанности, дрессировки, применения к известному, условному образцу;
толпа величает и любит своих поэтов, не обращая внимания на академические
приговоры, а почтенные собрания, живя своею замкнутою, тепличною жизнью,
знать не хотят о том, что делается за стенами их зал и кабинетов, и улыбкою
презрения встречают все проявления мысли и чувства, прорывающиеся помимо их
приговоров и находящие себе сочувствие в неразвитой толпе. Г. Лонгинов -
вполне академик по своим воззрениям; он от души желает, чтобы толпа
беспрекословно слушалась приговоров людей знающих и почтенных и чтобы все ее
суждения были сколками с протоколов академических заседаний; рутину школы он
называет вечными законами прекрасного; приговоры, произносимые с точки
зрения этой рутины, называются независимым голосом, и все остальное
обозначается именами, заимствованными из того же круга идей и понятий.
В элегическом излиянии г. Лонгинов представляет своим читателям те
благодетельные следствия, которые могло бы иметь для нашего просвещения
существование ученого собрания, подобного Французской академии. "При
беспрерывном изменении вкуса и переворотах в языке, - говорит г. Лонгинов, -
у нас была бы полезнее, чем где-либо, корпорация независимая, с авторитетом
в деле словесности. Она нисколько не стесняла бы доброй воли ценного писать,
как ему угодно (не правда ли, как это милостиво и великодушно!). Но она была
бы хранилищем, где всякий мог бы почерпнуть сведения дельные; центром, где
публика знакомилась бы с научными и литературными приемами, узнавала бы
серьезно историю языка и словесности (очевидно, академия такого фасона была
бы, по мечтам г. Лонгинова, - чем-то средним между присутственным местом,
адресным столом и учебным заведением). Наконец она была бы местом
поясняет свою замысловатую идею, весьма похожую на пустую фразу. "Виктор
Гюго, - говорит он, - в апогее своей славы не мог сделаться академиком до
самого 1841 года, потому что, несмотря на свое блестящее дарование, грешил
часто против чистоты языка и здравого вкуса, которые так уважены в
учреждении, где заседали тонкие судьи их, этому качеству преимущественно
обязанные общим почетом, их окружившим: Андрие, Фелец, Нодье, Сальванди и
пр.". А, да, теперь дело начинает разъясняться. Академия требует
правильности (Correctheit) и в этом отношении платит дань общей слабости
всех академий. Одна академия требует правильности рисунка, другая -
правильности музыкального выполнения, третья - правильности поэтического
вымысла. Ставя подобные требования, каждая академия стесняет свободный полет
мысли и втискивает в свои условные, узкие рамки творческую деятельность
художника. По академическим понятиям, трудолюбивая посредственность, умеющая
усвоить себе предания школы и не чувствующая в себе ни малейшей потребности
выйти из рубрик официально предписанной программы, всегда будет поставлена
выше независимого таланта, разбивающего всякие условные ограничения и не
повинующегося в своем творчестве никому и ничему, кроме собственного
внутреннего побуждения. Поэтому академии почти всегда расходятся в своих
приговорах с неразвитою толпою; неразвитой толпе нравится самородная сила,
оригинальная смелость, творческая самобытность, а академии требуют
выдержанности, дрессировки, применения к известному, условному образцу;
толпа величает и любит своих поэтов, не обращая внимания на академические
приговоры, а почтенные собрания, живя своею замкнутою, тепличною жизнью,
знать не хотят о том, что делается за стенами их зал и кабинетов, и улыбкою
презрения встречают все проявления мысли и чувства, прорывающиеся помимо их
приговоров и находящие себе сочувствие в неразвитой толпе. Г. Лонгинов -
вполне академик по своим воззрениям; он от души желает, чтобы толпа
беспрекословно слушалась приговоров людей знающих и почтенных и чтобы все ее
суждения были сколками с протоколов академических заседаний; рутину школы он
называет вечными законами прекрасного; приговоры, произносимые с точки
зрения этой рутины, называются независимым голосом, и все остальное
обозначается именами, заимствованными из того же круга идей и понятий.
В элегическом излиянии г. Лонгинов представляет своим читателям те
благодетельные следствия, которые могло бы иметь для нашего просвещения
существование ученого собрания, подобного Французской академии. "При
беспрерывном изменении вкуса и переворотах в языке, - говорит г. Лонгинов, -
у нас была бы полезнее, чем где-либо, корпорация независимая, с авторитетом
в деле словесности. Она нисколько не стесняла бы доброй воли ценного писать,
как ему угодно (не правда ли, как это милостиво и великодушно!). Но она была
бы хранилищем, где всякий мог бы почерпнуть сведения дельные; центром, где
публика знакомилась бы с научными и литературными приемами, узнавала бы
серьезно историю языка и словесности (очевидно, академия такого фасона была
бы, по мечтам г. Лонгинова, - чем-то средним между присутственным местом,
адресным столом и учебным заведением). Наконец она была бы местом