шь, - говорит сам г. Погосский, - он
(т. е. солдат) и встанет перед тобою в такой красоте душевной, такую
добродетель окажет, ни перед каким злом непреклонную, что подивишься ты
невзрачному человеку этому и за большое счастье почтешь называть его ровней,
товарищем своим". Вот и возникает вопрос: откуда же добыл себе этот солдат
такую отменную добродетель? Из деревни ли он ее принес или в казармах
выработал? Если из деревни принес, то эта добродетель принадлежит или
отдельному лицу, или целому народу, но никак не специальному сословию
солдат. Если же он ее выработал в сфере своей служебной жизни, тогда г.
Погосскому очень не мешало бы объяснить читателям, какие именно стороны этой
жизни выработывают в солдате непреклонную добродетель и душевную красоту. Но
г. Погосский; как художник, может быть увлечен своим предметом и вследствие
этого может, в отношении к этому предмету, утратить до некоторой степени ту
силу анализа, с которою человек, хладнокровно размышляющий, приступает к
обсуждению каждого дела или вопроса. Может быть, г. Погосский видел
действительно так много примеров непреклонной добродетели и красоты
душевной, что для него понятие солдата совершенно неразлучно с понятием
человека, обладающего именно такою добродетелью и красотою. Кроме того, г.
Погосский преследует, может быть, нравственно-педагогическую цель и желает
представить своим читателям-солдатам как можно больше хороших образцов, для
того чтобы эти читатели, умиляясь сердцем, стремились подражать этим
доблестным примерам и неуклонно подвигались вперед на пути своего духовного
и нравственного совершенствования. Если г. Погосский увлекается как
художник, если он, сочувствуя своим младшим братьям, видит их отчасти в
розовом свете, - это делает величайшую честь мягкому сердцу и
впечатлительным нервам издателя "Солдатской беседы", хотя в сущности не
увеличивает правдоподобия характеров, подобных Назарычу, и даже не объясняет
происхождения этих характеров из наличных элементов нашей действительности.
Если г. Погосский хочет приносить пользу нашим нижним чинам представляемыми
образцами, если его добродетельные герои - не что иное, как прописи, с
которых солдату должно списывать свои поступки и свою жизнь, то опять-таки
нельзя не отнестись с величайшею признательностью к добродетельным
тенденциям г. Погосского, нельзя не признать его за истинного филантропа и
нельзя не пожалеть о том, что похвальная филантропия эта идет вразрез с
жизненною правдою. Те аргументы, которые я привел для того, чтобы оправдать
и объяснить увлечение г. Погосского своим предметом и выходящую из этого
увлечения идеализацию, к сожалению, никак не могут быть приведены в пользу
г. N. - критика "Русского вестника".
Дело критика состоит именно в том, чтобы рассмотреть и разобрать
отношения художника к изображаемому предмету; критик должен рассмотреть этот
предмет очень внимательно, обдумать и разрешить по-своему те вопросы, на
которые наводит этот предмет, вопросы, которые едва затронул и, может быть,
даже едва заметил сам художник. Художнику представляется единичный случай,
яркий образ; критику должна представляться связь между этим единичным
случаем и общими свойствами и чертами жизни; критик должен понять смысл
этого случая, объяснить его причины, узаконить его существование, по
(т. е. солдат) и встанет перед тобою в такой красоте душевной, такую
добродетель окажет, ни перед каким злом непреклонную, что подивишься ты
невзрачному человеку этому и за большое счастье почтешь называть его ровней,
товарищем своим". Вот и возникает вопрос: откуда же добыл себе этот солдат
такую отменную добродетель? Из деревни ли он ее принес или в казармах
выработал? Если из деревни принес, то эта добродетель принадлежит или
отдельному лицу, или целому народу, но никак не специальному сословию
солдат. Если же он ее выработал в сфере своей служебной жизни, тогда г.
Погосскому очень не мешало бы объяснить читателям, какие именно стороны этой
жизни выработывают в солдате непреклонную добродетель и душевную красоту. Но
г. Погосский; как художник, может быть увлечен своим предметом и вследствие
этого может, в отношении к этому предмету, утратить до некоторой степени ту
силу анализа, с которою человек, хладнокровно размышляющий, приступает к
обсуждению каждого дела или вопроса. Может быть, г. Погосский видел
действительно так много примеров непреклонной добродетели и красоты
душевной, что для него понятие солдата совершенно неразлучно с понятием
человека, обладающего именно такою добродетелью и красотою. Кроме того, г.
Погосский преследует, может быть, нравственно-педагогическую цель и желает
представить своим читателям-солдатам как можно больше хороших образцов, для
того чтобы эти читатели, умиляясь сердцем, стремились подражать этим
доблестным примерам и неуклонно подвигались вперед на пути своего духовного
и нравственного совершенствования. Если г. Погосский увлекается как
художник, если он, сочувствуя своим младшим братьям, видит их отчасти в
розовом свете, - это делает величайшую честь мягкому сердцу и
впечатлительным нервам издателя "Солдатской беседы", хотя в сущности не
увеличивает правдоподобия характеров, подобных Назарычу, и даже не объясняет
происхождения этих характеров из наличных элементов нашей действительности.
Если г. Погосский хочет приносить пользу нашим нижним чинам представляемыми
образцами, если его добродетельные герои - не что иное, как прописи, с
которых солдату должно списывать свои поступки и свою жизнь, то опять-таки
нельзя не отнестись с величайшею признательностью к добродетельным
тенденциям г. Погосского, нельзя не признать его за истинного филантропа и
нельзя не пожалеть о том, что похвальная филантропия эта идет вразрез с
жизненною правдою. Те аргументы, которые я привел для того, чтобы оправдать
и объяснить увлечение г. Погосского своим предметом и выходящую из этого
увлечения идеализацию, к сожалению, никак не могут быть приведены в пользу
г. N. - критика "Русского вестника".
Дело критика состоит именно в том, чтобы рассмотреть и разобрать
отношения художника к изображаемому предмету; критик должен рассмотреть этот
предмет очень внимательно, обдумать и разрешить по-своему те вопросы, на
которые наводит этот предмет, вопросы, которые едва затронул и, может быть,
даже едва заметил сам художник. Художнику представляется единичный случай,
яркий образ; критику должна представляться связь между этим единичным
случаем и общими свойствами и чертами жизни; критик должен понять смысл
этого случая, объяснить его причины, узаконить его существование, по