авит нас восхищаться произведением Хомякова и сочувствовать
тому настроению, под влиянием которого оно написано. Может быть, мы не стоим
на той высоте духовного развития и просветления, на которой находился
Хомяков; может быть, нам недоступны те высшие духовные радости, о которых
повествует поэт, только потому, что мы испорчены скептическим направлением
нашего века и придавлены к земле мелкими заботами и нелепостями
действительности; все это может быть, но, как бы ни были унизительны для нас
самих причины нашего непонимания, мы все-таки откровенно сознаемся в том,
что не понимаем идеи стихотворения. Что же касается до крыльев подвига и до
возможности взлететь на них выше крыши темницы и выше многих других
неприятных предметов, то нам, испорченным детям XIX века, подобные сочетания
слов кажутся совершенными нелепостями, горячо прочувствованными самим
поэтом, но: решительно не выдерживающими самой элементарной критики.
То, чего не понимаем мы, по своему неразумению или по своей
испорченности, то, конечно, мог бы понимать г. Лонгинов; если бы его
критическая статья была проникнута тем духом, который воет в стихотворениях
Хомякова, тогда я совершенно понял бы восторг рецензента перед личностью и
произведениями вдохновенного поэта и понял бы вместе с тем, что мы с г.
Лонгиновым живем в двух разных мирах, что в наших взглядах на жизнь нет
ничего общего и что, следовательно, нам не надо спорить между собою и нельзя
ни на чем сойтись. Но дело в том, что г. Лонгинов вовсе не восторгается теми
идеями и образами, которыми наполнены стихотворения Хомякова; он голословно
восхищается стихотворением, голословно называет его превосходным, голословно
говорит, что "поэтическое наследие Хомякова не велико по количеству, но
состоит из чистого золота", и голословно повторяет отзыв одного ценителя,
что Хомяков "не написал _ни одного праздного стиха_". Из всего этого
голословия читатель статьи г. Лонгинова никак не будет в состоянии понять
красот хомяковской поэзии и тех точек соприкосновения, которые существуют
между поэтом и критиком. Где же суждение г. Лонгинова о разбираемых им
произведениях, где личные убеждения критика? Неужели их надо искать в
эпитетах, вроде "ярко", "превосходное", "глубоко", "высокой", и в
риторических фигурах, вроде "чистого золота поэтического наследия" или
"строгие черты его целомудренной музы"? Но ведь эти эпитеты надо же
чем-нибудь мотивировать, эти риторические фигуры надо чем-нибудь оправдать.
Ведь не из одних же слов и библиографических сведений должна состоять
критическая статья? Надо же, чтобы в ней была хоть какая-нибудь мысль.
Знать, что такая-то книга была издана первым изданием в таком-то году и что
такое-то стихотворение было помещено в такой-то книжке такого-то журнала, -
не значит еще быть критиком. В противном случае большая часть библиотекарей,
книгопродавцев и грамотных букинистов могли бы Белинского за пояс заткнуть.
Кажется, г. Лонгинов так и думает, если принять в соображение его статью
"Белинский и его лжеученики", статью, которой мы коснемся мимоходом, когда
дойдем до разбора июньской книжки "Русского вестника".
Надеясь, что не все наши читатели разделяют мнение г. Лонгинова об
обязанностях и достоинствах критика, я дам себе право обратить внимание тех
людей, которые не согласятся с г.
тому настроению, под влиянием которого оно написано. Может быть, мы не стоим
на той высоте духовного развития и просветления, на которой находился
Хомяков; может быть, нам недоступны те высшие духовные радости, о которых
повествует поэт, только потому, что мы испорчены скептическим направлением
нашего века и придавлены к земле мелкими заботами и нелепостями
действительности; все это может быть, но, как бы ни были унизительны для нас
самих причины нашего непонимания, мы все-таки откровенно сознаемся в том,
что не понимаем идеи стихотворения. Что же касается до крыльев подвига и до
возможности взлететь на них выше крыши темницы и выше многих других
неприятных предметов, то нам, испорченным детям XIX века, подобные сочетания
слов кажутся совершенными нелепостями, горячо прочувствованными самим
поэтом, но: решительно не выдерживающими самой элементарной критики.
То, чего не понимаем мы, по своему неразумению или по своей
испорченности, то, конечно, мог бы понимать г. Лонгинов; если бы его
критическая статья была проникнута тем духом, который воет в стихотворениях
Хомякова, тогда я совершенно понял бы восторг рецензента перед личностью и
произведениями вдохновенного поэта и понял бы вместе с тем, что мы с г.
Лонгиновым живем в двух разных мирах, что в наших взглядах на жизнь нет
ничего общего и что, следовательно, нам не надо спорить между собою и нельзя
ни на чем сойтись. Но дело в том, что г. Лонгинов вовсе не восторгается теми
идеями и образами, которыми наполнены стихотворения Хомякова; он голословно
восхищается стихотворением, голословно называет его превосходным, голословно
говорит, что "поэтическое наследие Хомякова не велико по количеству, но
состоит из чистого золота", и голословно повторяет отзыв одного ценителя,
что Хомяков "не написал _ни одного праздного стиха_". Из всего этого
голословия читатель статьи г. Лонгинова никак не будет в состоянии понять
красот хомяковской поэзии и тех точек соприкосновения, которые существуют
между поэтом и критиком. Где же суждение г. Лонгинова о разбираемых им
произведениях, где личные убеждения критика? Неужели их надо искать в
эпитетах, вроде "ярко", "превосходное", "глубоко", "высокой", и в
риторических фигурах, вроде "чистого золота поэтического наследия" или
"строгие черты его целомудренной музы"? Но ведь эти эпитеты надо же
чем-нибудь мотивировать, эти риторические фигуры надо чем-нибудь оправдать.
Ведь не из одних же слов и библиографических сведений должна состоять
критическая статья? Надо же, чтобы в ней была хоть какая-нибудь мысль.
Знать, что такая-то книга была издана первым изданием в таком-то году и что
такое-то стихотворение было помещено в такой-то книжке такого-то журнала, -
не значит еще быть критиком. В противном случае большая часть библиотекарей,
книгопродавцев и грамотных букинистов могли бы Белинского за пояс заткнуть.
Кажется, г. Лонгинов так и думает, если принять в соображение его статью
"Белинский и его лжеученики", статью, которой мы коснемся мимоходом, когда
дойдем до разбора июньской книжки "Русского вестника".
Надеясь, что не все наши читатели разделяют мнение г. Лонгинова об
обязанностях и достоинствах критика, я дам себе право обратить внимание тех
людей, которые не согласятся с г.