ликих людей ценят обыкновенно после их смерти; оттого-то
гениальная личность при жизни встречает столько страданий, столько насмешек,
столько грубого непонимания. "Вы находите, - говорит г. Дудышкин г.
Чернышевскому, - политические убеждения таких людей, как Кавур, мизерными, -
мы их находим практичными". Этими словами, г. Дудышкин, вы охарактеризовали
превосходно себя, свой журнал, своих сотрудников, все свое направление. Вы
хвалите то, что вам по плечу, - а по плечу вам то, что кажется мизерным
утопистам, т. е. людям, смотрящим дальше, чувствующим глубже и говорящим
смелее. Если бы вы жили во времена Галилея, вы были бы в числе его судей; в
наше время вы ограничитесь тем, что назовете Сен-Симона сумасшедшим, а Оуэна
- старым идиотом. Так, что ли? А ведь я вам укажу на противоречие, г.
Дудышкин. Если ваше уважение к чистому искусству - не фраза, если вы
действительно способны чувствовать прекрасное, то вы, как художник, должны
восхищаться утопиями, величественными построениями человеческого ума,
сбросившего всякие оковы и идущего вперед с неудержимою силою, с неотразимою
последовательностью. Как художник, вы при оценке их должны быть способны
стать выше мизерного взгляда сухой практичности; если же вы хоть на минуту
посмотрите на них как на создания сильного ума, а не как на бред
сумасшедшего, если вы только дадите себе труд взглянуть на них серьезно, то
вы, как критик, должны будете сознаться, что во всех этих утопиях есть одна
хорошая сторона: отрицание существующих нелепостей и желание стать выше их.
Вы цитируете как практических мыслителей Бокля и Милля. Да ведь Бокль и
Милль - англичане. Поймите это, г. Дудышкин.
Говоря об отношениях "Отечественных записок" к эстетическим интересам,
г. Дудышкин самодовольно противопоставляет свободное искусство искусству,
порабощенному интересом общественного и экономического быта. Я разделяю с г.
Дудышкиным его отвращение к дидактизму, к поучительным повестям и к комедиям
с добродетельною целью. Но позволю себе заметить, что бывают такие деловые
эпохи, когда все мыслящие и чувствующие люди, а следовательно и художники,
поневоле заняты насущными нуждами общества, не терпящими отлагательства и
грозно, настоятельно требующими удовлетворения. В такие эпохи вся сумма
умственных сил страны бросается в омут действительной жизни. Тогда историк
поневоле делается страстным адвокатом или беспощадным судьею прошедшего;
поневоле поэт делается в своих произведениях поборником той идеи, за которую
он стоит в своей практической деятельности. Беспристрастие, эпическое
спокойствие в подобные эпохи доступны только людям холодным или мало
развитым, людям, которые или не понимают, или не хотят понять, в чем дело, о
чем хлопочут, отчего страдают, к чему стремятся их современники. Читая Фета
или Полонского, я буду отдавать справедливость благоухающей грации их картин
и мотивов, но решительно откажу и тому и другому в обширности горизонта, в
глубине кипучего чувства, в смелости и зоркости взгляда. Замечательный поэт
откликнется на интересы века не по долгу гражданина, а по невольному
влечению, по естественной отзывчивости. Стоит стать на эту точку зрения,
чтобы увидать, что все споры о назначении искусства - просто переливание из
пустого в порожнее. На поверку-то и выйдет, что девиз "Отечественных
записок": "практичность и служение чист
гениальная личность при жизни встречает столько страданий, столько насмешек,
столько грубого непонимания. "Вы находите, - говорит г. Дудышкин г.
Чернышевскому, - политические убеждения таких людей, как Кавур, мизерными, -
мы их находим практичными". Этими словами, г. Дудышкин, вы охарактеризовали
превосходно себя, свой журнал, своих сотрудников, все свое направление. Вы
хвалите то, что вам по плечу, - а по плечу вам то, что кажется мизерным
утопистам, т. е. людям, смотрящим дальше, чувствующим глубже и говорящим
смелее. Если бы вы жили во времена Галилея, вы были бы в числе его судей; в
наше время вы ограничитесь тем, что назовете Сен-Симона сумасшедшим, а Оуэна
- старым идиотом. Так, что ли? А ведь я вам укажу на противоречие, г.
Дудышкин. Если ваше уважение к чистому искусству - не фраза, если вы
действительно способны чувствовать прекрасное, то вы, как художник, должны
восхищаться утопиями, величественными построениями человеческого ума,
сбросившего всякие оковы и идущего вперед с неудержимою силою, с неотразимою
последовательностью. Как художник, вы при оценке их должны быть способны
стать выше мизерного взгляда сухой практичности; если же вы хоть на минуту
посмотрите на них как на создания сильного ума, а не как на бред
сумасшедшего, если вы только дадите себе труд взглянуть на них серьезно, то
вы, как критик, должны будете сознаться, что во всех этих утопиях есть одна
хорошая сторона: отрицание существующих нелепостей и желание стать выше их.
Вы цитируете как практических мыслителей Бокля и Милля. Да ведь Бокль и
Милль - англичане. Поймите это, г. Дудышкин.
Говоря об отношениях "Отечественных записок" к эстетическим интересам,
г. Дудышкин самодовольно противопоставляет свободное искусство искусству,
порабощенному интересом общественного и экономического быта. Я разделяю с г.
Дудышкиным его отвращение к дидактизму, к поучительным повестям и к комедиям
с добродетельною целью. Но позволю себе заметить, что бывают такие деловые
эпохи, когда все мыслящие и чувствующие люди, а следовательно и художники,
поневоле заняты насущными нуждами общества, не терпящими отлагательства и
грозно, настоятельно требующими удовлетворения. В такие эпохи вся сумма
умственных сил страны бросается в омут действительной жизни. Тогда историк
поневоле делается страстным адвокатом или беспощадным судьею прошедшего;
поневоле поэт делается в своих произведениях поборником той идеи, за которую
он стоит в своей практической деятельности. Беспристрастие, эпическое
спокойствие в подобные эпохи доступны только людям холодным или мало
развитым, людям, которые или не понимают, или не хотят понять, в чем дело, о
чем хлопочут, отчего страдают, к чему стремятся их современники. Читая Фета
или Полонского, я буду отдавать справедливость благоухающей грации их картин
и мотивов, но решительно откажу и тому и другому в обширности горизонта, в
глубине кипучего чувства, в смелости и зоркости взгляда. Замечательный поэт
откликнется на интересы века не по долгу гражданина, а по невольному
влечению, по естественной отзывчивости. Стоит стать на эту точку зрения,
чтобы увидать, что все споры о назначении искусства - просто переливание из
пустого в порожнее. На поверку-то и выйдет, что девиз "Отечественных
записок": "практичность и служение чист