не ладится; прозелиты ошеломлены; одних прельстила смелость
вражеского натиска, других она удивила, третьих привела в негодование, но во
всяком случае все они уже не те невинные, непосредственные, нетронутые
слушатели, какие были прежде. Да и система не доставляет добродушному
хозяину прежнего умственного комфорта. Молча перенести дерзкое нападение
невозможно: самолюбие мешает, да и опасно; мальчишки - народ заносчивый,
зазнаются, примут молчание за признак слабости; надо спорить, да и притом
как спорить! Состязаться с человеком одной школы с вами приятно; говоря' с
ним, вы можете сослаться на положения учителя, и, лишь бы статья вашего
общего кодекса была подведена верно, ваш противник согласится с вами и даже
будет смотреть на вас с сугубым уважением, как на человека, которому полнее
доступна неизреченная мудрость. Но спорить с человеком другой школы совсем
не то; вы сошлетесь на авторитет, а он вам скажет, что знать его не хочет;
вы скажете: "Это говорит Гегель!", а он ответит: "А мне что за дело!" - Вам
придется доказывать основные положения, шевелить такие стропила учения,
которые вы считали незыблемыми и неприкосновенными, придется переделывать
сызнова дело учителя, и притом при таких условиях, которые значительно
усложняют задачу. Когда жил и действовал учитель, тогда люди его времени еще
не могли приготовить против его учения разрушительных доводов, по той
простой причине, что учение было ново, свежо, способно развиваться и не
похоже на жреческую символистику; когда жил этот предполагаемый учитель, он
уловил последнее слово своего времени и развил его в систему; теперь настали
другие времена; выработалось другое* последнее слово, и можно сказать
наверное, что если бы учитель жил в наше время, то и учение его вышло бы не
такое, каким он его сделал. В наше время Гегель, наверное, не был бы
гегельянцем, потому что только узкие и вялые умы живут в области преданий
тогда, когда можно выйти в область действительно живых идей и интересов.
Итак, умственная посредственность всегда отличается пассивным
консерватизмом и противопоставляет натиску новых идей тупое сопротивление
инерции. Бывает и прозелитическая посредственность; иные нищие духом
стремятся, очертя голову, вслед за увлекающим их талантом; слепой фанатизм и
дешевый скептицизм одинаково часто встречаются в людях ограниченных; но в
нашем обществе дешевый скептицизм, кажется, преобладает, потому что мы
вообще страстностью не отличаемся. Вот эту-то тупую оппозицию инерции и
беспричинного скептицизма вы встретите на каждой странице "Отечественных
записок".
Слова "оппозиция" и "скептицизм" требуют некоторого пояснения.
Оппозиция есть гарантия личности против посягательств большинства или силы;
осмысленная оппозиция возбуждает к себе искреннее сочувствие и заслуживает
полное уважение со стороны всякого благородного человека; но что вы скажете,
например, об оппозиции помещицы Коробочки, не желающей продать мертвые души
на том основании, что она не знает городских цен? Ведь источник этой
оппозиции заключается в неспособности понять предмет, в неумении или
нежелании сделать малейшее усилие мысли. Оппозиция многих староверов очень
напоминает оппозицию Коробочки. Ему толкуют об удобстве какой-нибудь
земледельческой машины, - он слушает из пятого в десятое и потом н
вражеского натиска, других она удивила, третьих привела в негодование, но во
всяком случае все они уже не те невинные, непосредственные, нетронутые
слушатели, какие были прежде. Да и система не доставляет добродушному
хозяину прежнего умственного комфорта. Молча перенести дерзкое нападение
невозможно: самолюбие мешает, да и опасно; мальчишки - народ заносчивый,
зазнаются, примут молчание за признак слабости; надо спорить, да и притом
как спорить! Состязаться с человеком одной школы с вами приятно; говоря' с
ним, вы можете сослаться на положения учителя, и, лишь бы статья вашего
общего кодекса была подведена верно, ваш противник согласится с вами и даже
будет смотреть на вас с сугубым уважением, как на человека, которому полнее
доступна неизреченная мудрость. Но спорить с человеком другой школы совсем
не то; вы сошлетесь на авторитет, а он вам скажет, что знать его не хочет;
вы скажете: "Это говорит Гегель!", а он ответит: "А мне что за дело!" - Вам
придется доказывать основные положения, шевелить такие стропила учения,
которые вы считали незыблемыми и неприкосновенными, придется переделывать
сызнова дело учителя, и притом при таких условиях, которые значительно
усложняют задачу. Когда жил и действовал учитель, тогда люди его времени еще
не могли приготовить против его учения разрушительных доводов, по той
простой причине, что учение было ново, свежо, способно развиваться и не
похоже на жреческую символистику; когда жил этот предполагаемый учитель, он
уловил последнее слово своего времени и развил его в систему; теперь настали
другие времена; выработалось другое* последнее слово, и можно сказать
наверное, что если бы учитель жил в наше время, то и учение его вышло бы не
такое, каким он его сделал. В наше время Гегель, наверное, не был бы
гегельянцем, потому что только узкие и вялые умы живут в области преданий
тогда, когда можно выйти в область действительно живых идей и интересов.
Итак, умственная посредственность всегда отличается пассивным
консерватизмом и противопоставляет натиску новых идей тупое сопротивление
инерции. Бывает и прозелитическая посредственность; иные нищие духом
стремятся, очертя голову, вслед за увлекающим их талантом; слепой фанатизм и
дешевый скептицизм одинаково часто встречаются в людях ограниченных; но в
нашем обществе дешевый скептицизм, кажется, преобладает, потому что мы
вообще страстностью не отличаемся. Вот эту-то тупую оппозицию инерции и
беспричинного скептицизма вы встретите на каждой странице "Отечественных
записок".
Слова "оппозиция" и "скептицизм" требуют некоторого пояснения.
Оппозиция есть гарантия личности против посягательств большинства или силы;
осмысленная оппозиция возбуждает к себе искреннее сочувствие и заслуживает
полное уважение со стороны всякого благородного человека; но что вы скажете,
например, об оппозиции помещицы Коробочки, не желающей продать мертвые души
на том основании, что она не знает городских цен? Ведь источник этой
оппозиции заключается в неспособности понять предмет, в неумении или
нежелании сделать малейшее усилие мысли. Оппозиция многих староверов очень
напоминает оппозицию Коробочки. Ему толкуют об удобстве какой-нибудь
земледельческой машины, - он слушает из пятого в десятое и потом н