ьяно, нелепо; если от Аскоченского мы будем постепенно
подвигаться к Чернышевскому, эта ненависть будет находиться в убывающей
прогрессии; мракобесие перейдет в мраколюбие, наконец, в довольство мраком,
в терпение мрака; доводы против разума будут видоизменяться, но полную
эмансипацию разума мы найдем только на противоположном полюсе. Дух
Аскоченского веет не в одной. "Домашней беседе"; с его веянием можно
встретиться даже за пределами любезного отечества; ослабленные и смягченные
Аскоченские есть и в Европе, даже в Англии, даже в партии вигов. Авторитеты
их, пожалуй, благообразнее наших, но в сущности все равно, пеньковая или
шелковая веревка вяжет вас по рукам и по ногам! Шелковая даже хуже; от нее
не так больно, и потому связанный легче мирится с своим положением.
Отношения "Отечественных записок" к разуму отличаются робостью;
самодеятельность мысли отошла от них вместе с Белинским; новая идея не
найдет себе приюта на страницах этого журнала; риск велик! Кто ее знает, эту
идею? Вдруг окажется вздором, не примется в обществе; начнут над нею
смеяться; нет, лучше не рисковать; лучше идти себе битою дорогою, печатать
новости задним числом, хвалить то, что уже все признали хорошим, и бранить
то, в чем еще сомневается большинство. Внешним образом эта черта характера
"Отечественных записок" выразилась в том, что, сколько мне помнится, ни один
литератор не начинал своей карьеры в "Отечественных записках". Когда имя
делалось известным, г. Краевский допускал его на Олимп; талантливый юноша,
не печатавший до того времени нигде, не мог прямо попасть в "Отечественные
записки", хотя бы он был семи пядей во лбу. Это было очень благоразумно со
стороны г. Краевского. Когда нет творчества, не надо творить; когда нет
собственной критической способности, надо поневоле полагаться на мнение
других; "нечем петь, когда голоса нет", говорит русская пословица.
Откровенное сознание собственной несостоятельности - дело очень похвальное,
хотя, конечно, было бы еще похвальнее совсем не браться за такое дело, в
котором не смыслишь ни аза. Итак, робость и неясность отношений составляют
букет "Отечественных записок". Причина этих свойств заключается отчасти в
дипломатической осторожности, отчасти в слабости мысли. Ширина и смелость
взгляда, неумолимая последовательность логики, ясность и простота в решении
вопросов свойственны только живому уму, а его нет в редакции "Отечественных
записок". Посредственность не любит быстрого поступательного движения; оно
ее утомляет; довольствоваться наличным умственным капиталом, старою
философскою системою, шлифовать и полировать уголки, любоваться деталями -
вот ее дело, вот сфера ее муравьиной деятельности. А тут вдруг придет
какой-нибудь нахал, все переворочает, все переломает, нашумит, напылит, так
что после его вторжения хозяин не может узнать своего уютного кабинета, в
котором все было так аккуратно, так невозмутимо-спокойно, так тихо и
безмятежно. Собирается он с силами, чтобы после нашествия нового Аттилы
привести в прежний порядок свою крошечную системку, в которой ему было
тепло, в которой он чувствовал себя безопасным, как улитка в раковине, и к
которой он даже, может быть, успел приохотить кружок почтительных и кротких
прозелитов. Хлопочет он о том, чтобы истребить следы разрушительного набега,
да что-то
подвигаться к Чернышевскому, эта ненависть будет находиться в убывающей
прогрессии; мракобесие перейдет в мраколюбие, наконец, в довольство мраком,
в терпение мрака; доводы против разума будут видоизменяться, но полную
эмансипацию разума мы найдем только на противоположном полюсе. Дух
Аскоченского веет не в одной. "Домашней беседе"; с его веянием можно
встретиться даже за пределами любезного отечества; ослабленные и смягченные
Аскоченские есть и в Европе, даже в Англии, даже в партии вигов. Авторитеты
их, пожалуй, благообразнее наших, но в сущности все равно, пеньковая или
шелковая веревка вяжет вас по рукам и по ногам! Шелковая даже хуже; от нее
не так больно, и потому связанный легче мирится с своим положением.
Отношения "Отечественных записок" к разуму отличаются робостью;
самодеятельность мысли отошла от них вместе с Белинским; новая идея не
найдет себе приюта на страницах этого журнала; риск велик! Кто ее знает, эту
идею? Вдруг окажется вздором, не примется в обществе; начнут над нею
смеяться; нет, лучше не рисковать; лучше идти себе битою дорогою, печатать
новости задним числом, хвалить то, что уже все признали хорошим, и бранить
то, в чем еще сомневается большинство. Внешним образом эта черта характера
"Отечественных записок" выразилась в том, что, сколько мне помнится, ни один
литератор не начинал своей карьеры в "Отечественных записках". Когда имя
делалось известным, г. Краевский допускал его на Олимп; талантливый юноша,
не печатавший до того времени нигде, не мог прямо попасть в "Отечественные
записки", хотя бы он был семи пядей во лбу. Это было очень благоразумно со
стороны г. Краевского. Когда нет творчества, не надо творить; когда нет
собственной критической способности, надо поневоле полагаться на мнение
других; "нечем петь, когда голоса нет", говорит русская пословица.
Откровенное сознание собственной несостоятельности - дело очень похвальное,
хотя, конечно, было бы еще похвальнее совсем не браться за такое дело, в
котором не смыслишь ни аза. Итак, робость и неясность отношений составляют
букет "Отечественных записок". Причина этих свойств заключается отчасти в
дипломатической осторожности, отчасти в слабости мысли. Ширина и смелость
взгляда, неумолимая последовательность логики, ясность и простота в решении
вопросов свойственны только живому уму, а его нет в редакции "Отечественных
записок". Посредственность не любит быстрого поступательного движения; оно
ее утомляет; довольствоваться наличным умственным капиталом, старою
философскою системою, шлифовать и полировать уголки, любоваться деталями -
вот ее дело, вот сфера ее муравьиной деятельности. А тут вдруг придет
какой-нибудь нахал, все переворочает, все переломает, нашумит, напылит, так
что после его вторжения хозяин не может узнать своего уютного кабинета, в
котором все было так аккуратно, так невозмутимо-спокойно, так тихо и
безмятежно. Собирается он с силами, чтобы после нашествия нового Аттилы
привести в прежний порядок свою крошечную системку, в которой ему было
тепло, в которой он чувствовал себя безопасным, как улитка в раковине, и к
которой он даже, может быть, успел приохотить кружок почтительных и кротких
прозелитов. Хлопочет он о том, чтобы истребить следы разрушительного набега,
да что-то