Чернышевским, не
оказывается снятым. Избави бог от защитников, подобных г. Альбертини! Они
способны затемнить самое чистое дело и запутать самый простой вопрос. В
некоторых местах, казня своего лютого врага, г. Альбертини возвышается до
пафоса иронии. "Неужели, - восклицает он, - после этого (т. е. обругавши
Кавура и Токвиля) вы (Чернышевский) осмелитесь еще требовать от нашей
молодежи, чтоб она серьезно училась? Полноте! Вы гордитесь, кажется, что вас
читают с удовольствием. Знаете ли, кто читает вас с истинным удовольствием?
Все господа Якубовичи, да Кондыревы (безграмотные переводчики Токвиля).
Оттого-то они и перевели так безобразно Токвиля, что вас они читают с
удовольствием и позаимствовались от вас тем пренебрежением к науке, к
серьезной мысли и к серьезному труду, которого проповедник всегда найдет
себе приверженных адептов. Отчего же вы так несправедливы к своему адепту,
г. Якубовичу? Отчего же вы его обвиняете в бессмыслице? Если бы вы были
последовательны, вы его должны были бы погладить по головке за то, что он
так дико перевел писателя, по-вашему, сумбурного".
Когда г. Альбертини говорит хладнокровно, тогда ему почти не нужна
логика; рассказывать события можно в хронологическом порядке; рассуждения
можно заимствовать из плохих немецких газет; отсутствие собственных
приговоров можно выдавать читателям за осторожность и серьезность.
Недостаток логической связи и последовательности может пройти незамеченным,
тем более, что русская публика читает невнимательно и с обзором
политических-событий знакомится не столько по ежемесячным журналам, сколько
по ежедневным газетам. Но в полемике с г. Чернышевским вопрос становится
иначе. О Чернышевском за границей не пишут, стало быть, о нем надо говорить
свое. Кроме того, сонливое спокойствие, или, что то же, историческое
беспристрастие, хранившееся в груди г. Альбертини, когда он рассуждал о
Кавуре, Росселе и Пальмерстоне, исчезло; г. Чернышевский задел самолюбие
нашего публициста, и г. Альбертини начал свое знаменитое: "quo usque
tandem". {Доколе (начало знаменитой обличительной речи Цицерона против
Катилины). - Ред.} Тут понадобилась хоть бы внешняя связь - и логика г.
Альбертини (именно его собственная, исключительная логика) обозначилась.
Проскользнула вместе с индивидуальною логикою и нравственная исповедь.
Спохватитесь во-время, г. Альбертини! Вы расточаете перед нами сокровища
вашей рыцарской литературной честности!
Вы находите: 1.) что г. Чернышевский должен был похвалить работу г.
Якубовича, потому что г. Якубович - его адепт, и 2) что г. Чернышевский
должен был обрадоваться безобразному переводу Токвиля, потому что он не
соглашается с его идеями. Вы упрекаете Чернышевского в непоследовательности
за то, что он не поступает таким образом; значит, вы на его месте поступили
бы так, как советуете ему поступить; таким образом, вы даете нам право
воспроизвести две следующие статьи вашего нравственного кодекса: 1) должно
хвалить своих адептов, хотя бы они говорили вздор и делали гадости; 2)
должно ругать наповал своих противников, чернить их всеми правдами и
неправдами и радоваться, если чернит их кто-либо другой. Эти статьи вашего
кодекса дают нам ключ к пониманию вашей выходки против Чернышевского по
поводу Брайта и Пальмерстона;
оказывается снятым. Избави бог от защитников, подобных г. Альбертини! Они
способны затемнить самое чистое дело и запутать самый простой вопрос. В
некоторых местах, казня своего лютого врага, г. Альбертини возвышается до
пафоса иронии. "Неужели, - восклицает он, - после этого (т. е. обругавши
Кавура и Токвиля) вы (Чернышевский) осмелитесь еще требовать от нашей
молодежи, чтоб она серьезно училась? Полноте! Вы гордитесь, кажется, что вас
читают с удовольствием. Знаете ли, кто читает вас с истинным удовольствием?
Все господа Якубовичи, да Кондыревы (безграмотные переводчики Токвиля).
Оттого-то они и перевели так безобразно Токвиля, что вас они читают с
удовольствием и позаимствовались от вас тем пренебрежением к науке, к
серьезной мысли и к серьезному труду, которого проповедник всегда найдет
себе приверженных адептов. Отчего же вы так несправедливы к своему адепту,
г. Якубовичу? Отчего же вы его обвиняете в бессмыслице? Если бы вы были
последовательны, вы его должны были бы погладить по головке за то, что он
так дико перевел писателя, по-вашему, сумбурного".
Когда г. Альбертини говорит хладнокровно, тогда ему почти не нужна
логика; рассказывать события можно в хронологическом порядке; рассуждения
можно заимствовать из плохих немецких газет; отсутствие собственных
приговоров можно выдавать читателям за осторожность и серьезность.
Недостаток логической связи и последовательности может пройти незамеченным,
тем более, что русская публика читает невнимательно и с обзором
политических-событий знакомится не столько по ежемесячным журналам, сколько
по ежедневным газетам. Но в полемике с г. Чернышевским вопрос становится
иначе. О Чернышевском за границей не пишут, стало быть, о нем надо говорить
свое. Кроме того, сонливое спокойствие, или, что то же, историческое
беспристрастие, хранившееся в груди г. Альбертини, когда он рассуждал о
Кавуре, Росселе и Пальмерстоне, исчезло; г. Чернышевский задел самолюбие
нашего публициста, и г. Альбертини начал свое знаменитое: "quo usque
tandem". {Доколе (начало знаменитой обличительной речи Цицерона против
Катилины). - Ред.} Тут понадобилась хоть бы внешняя связь - и логика г.
Альбертини (именно его собственная, исключительная логика) обозначилась.
Проскользнула вместе с индивидуальною логикою и нравственная исповедь.
Спохватитесь во-время, г. Альбертини! Вы расточаете перед нами сокровища
вашей рыцарской литературной честности!
Вы находите: 1.) что г. Чернышевский должен был похвалить работу г.
Якубовича, потому что г. Якубович - его адепт, и 2) что г. Чернышевский
должен был обрадоваться безобразному переводу Токвиля, потому что он не
соглашается с его идеями. Вы упрекаете Чернышевского в непоследовательности
за то, что он не поступает таким образом; значит, вы на его месте поступили
бы так, как советуете ему поступить; таким образом, вы даете нам право
воспроизвести две следующие статьи вашего нравственного кодекса: 1) должно
хвалить своих адептов, хотя бы они говорили вздор и делали гадости; 2)
должно ругать наповал своих противников, чернить их всеми правдами и
неправдами и радоваться, если чернит их кто-либо другой. Эти статьи вашего
кодекса дают нам ключ к пониманию вашей выходки против Чернышевского по
поводу Брайта и Пальмерстона;