ешки. Наш сарказм жжет вас, как раскаленное железо;
вы теряете всякое хладнокровие, забываете _роль_ и, не умея язвить шуткою,
начинаете браниться, почерпая ваши слова то из церковно-славянского
(например, срамословие, скверномыслие), то из площадного народного. Вот в
эти-то минуты вы крайне занимательны; тут-то вас и нужно изучать и списывать
с натуры.
Августовская книжка "Отечественных записок" доставила мне самое живое
наслаждение своею полемическою частью. Она дорисовала те образы, которые
складывались уже в моем уме; она показала мне, как говорят и действуют
рутинеры, выведенные из терпенья и чувствующие, что почва колышется под их
ногами. Мне случалось читать в истории об отчаянной борьбе отживающего с
начинающим жить, и теперь мне очень приятно проследить в маленьких размерах
процесс этой борьбы между представителями русской мысли. Тяжело смотреть на
агонию человека или животного, но агония идеи, принципа, направления
представляет любопытное и приятное зрелище. Весело смотреть на то, как
защитники этого умирающего принципа мечутся, суетятся, теряют голову,
противоречат сами себе, сбивают друг друга с ног, говорят все вдруг, как
Добчинский и Бобчинский, и все-таки лишаются постепенно своих прозелитов; а
между тем новая идея, как пожар, разливается по сцене действия, не
останавливается никакими преградами, просачивается сквозь щели стен и
дочиста сжигает старый хлам, как бы ни был он плотно закупорен и под каким
бы крепким караулом его ни содержали. Чернышевский говорит, что в
"Отечественных записках" нет единства направления, и г. Дудышкин
торжественно соглашается с ним от лица всех главных членов редакции (август,
"Русск лит", стр. 148). Я позволю себе не согласиться ни с тем,
ни с другим. Статьи "Отечественных записок" часто противоречат друг другу -
это правда; но у них есть что-то общее, есть свой букет, который принадлежит
им одним; этот букет они называют _серьезностью_; в переводе на
общеупотребительный русский язык это значит - недоступность живым интересам,
неумение и нежелание отнестись к возникающим вопросам откровенно и ясно,
_игнорирование_ живых и больных мест нашей частной и общественной жизни.
Возникает ли какой-нибудь литературный спор о предмете общеизвестном,
имеющем практическое значение во вседневной жизни, - "Отечественные записки"
тотчас превращают спор в научную теорему; предмет уносится учеными критиками
на вершины Олимпа российской мысли, и густой туман скрывает его от глаз
обыкновенных зрителей; кто попроще, тот начинает благоговеть, ничего не
понимая, а кто смелее, тот закрывает книгу и говорит, что начинается
"ерунда". В обоих случаях вопрос, поставленный жизнью, остается нерешенным и
понемногу замирает. Достоинство журнала спасено, а между тем не высказано
ничего резкого, что могло бы раздразнить гусей; и волки сыты, и овцы целы.
Вот видите ли, в нашем общественном мнении есть множество оттенков,
нечувствительно переливающихся один в другой. Крайними полюсами этого
общественного мнения можно назвать, с одной стороны, Аскоченского, с другой
- ну, хоть бы Чернышевского, благо мы часто о нем упоминаем. У Аскоченского
есть положительная сторона - ханжество, и отрицательная - ненависть к
человеческому разуму. Эта отрицательная сторона, эта ненависть у него
выражается грубо, р
вы теряете всякое хладнокровие, забываете _роль_ и, не умея язвить шуткою,
начинаете браниться, почерпая ваши слова то из церковно-славянского
(например, срамословие, скверномыслие), то из площадного народного. Вот в
эти-то минуты вы крайне занимательны; тут-то вас и нужно изучать и списывать
с натуры.
Августовская книжка "Отечественных записок" доставила мне самое живое
наслаждение своею полемическою частью. Она дорисовала те образы, которые
складывались уже в моем уме; она показала мне, как говорят и действуют
рутинеры, выведенные из терпенья и чувствующие, что почва колышется под их
ногами. Мне случалось читать в истории об отчаянной борьбе отживающего с
начинающим жить, и теперь мне очень приятно проследить в маленьких размерах
процесс этой борьбы между представителями русской мысли. Тяжело смотреть на
агонию человека или животного, но агония идеи, принципа, направления
представляет любопытное и приятное зрелище. Весело смотреть на то, как
защитники этого умирающего принципа мечутся, суетятся, теряют голову,
противоречат сами себе, сбивают друг друга с ног, говорят все вдруг, как
Добчинский и Бобчинский, и все-таки лишаются постепенно своих прозелитов; а
между тем новая идея, как пожар, разливается по сцене действия, не
останавливается никакими преградами, просачивается сквозь щели стен и
дочиста сжигает старый хлам, как бы ни был он плотно закупорен и под каким
бы крепким караулом его ни содержали. Чернышевский говорит, что в
"Отечественных записках" нет единства направления, и г. Дудышкин
торжественно соглашается с ним от лица всех главных членов редакции (август,
"Русск лит", стр. 148). Я позволю себе не согласиться ни с тем,
ни с другим. Статьи "Отечественных записок" часто противоречат друг другу -
это правда; но у них есть что-то общее, есть свой букет, который принадлежит
им одним; этот букет они называют _серьезностью_; в переводе на
общеупотребительный русский язык это значит - недоступность живым интересам,
неумение и нежелание отнестись к возникающим вопросам откровенно и ясно,
_игнорирование_ живых и больных мест нашей частной и общественной жизни.
Возникает ли какой-нибудь литературный спор о предмете общеизвестном,
имеющем практическое значение во вседневной жизни, - "Отечественные записки"
тотчас превращают спор в научную теорему; предмет уносится учеными критиками
на вершины Олимпа российской мысли, и густой туман скрывает его от глаз
обыкновенных зрителей; кто попроще, тот начинает благоговеть, ничего не
понимая, а кто смелее, тот закрывает книгу и говорит, что начинается
"ерунда". В обоих случаях вопрос, поставленный жизнью, остается нерешенным и
понемногу замирает. Достоинство журнала спасено, а между тем не высказано
ничего резкого, что могло бы раздразнить гусей; и волки сыты, и овцы целы.
Вот видите ли, в нашем общественном мнении есть множество оттенков,
нечувствительно переливающихся один в другой. Крайними полюсами этого
общественного мнения можно назвать, с одной стороны, Аскоченского, с другой
- ну, хоть бы Чернышевского, благо мы часто о нем упоминаем. У Аскоченского
есть положительная сторона - ханжество, и отрицательная - ненависть к
человеческому разуму. Эта отрицательная сторона, эта ненависть у него
выражается грубо, р