ческой статьи, которая была бы
вполне понятна человеку, не имеющему специальных сведений по тому кругу
предметов, к которому относится статья. Обыкновенному читателю такая статья
представится непрерывным рядом намеков, в которых он будет смутно
чувствовать какую-то общую связь, но в чем состоит эта связь и что говорят
эти намеки, это останется ему совершенно непонятным. Опять-таки
доказательство того, что если целые отделы наших журналов остаются
неразрезанными, то виновата в этом не публика. Наши журналисты мечтают о
гражданской жизни и о сближении с народом, и эти бесплодные мечты отвлекают
их от настоящего дела, от действительной обязанности, от живого общения с
тою сферою читателей, которая ждет от них притока знаний и идей. Кроме того,
кроме этого мира благородных, но неосуществимых мечтаний, {10} у наших
журналистов есть целый мир закулисных тайн, и намеками на интересы этого
мира пересыпаны их критические обозрения и полемические статьи. Этот мир
мелких личных неприятностей, мир литературного кумовства и нелитературных
перебранок дает себя чувствовать по временам в каком-нибудь журнальном
скандале, которого "причина и истинная физиономия остаются непонятными для
массы читающей публики. А между тем публику потчуют этими скандалами, и она
volens-nolens {Волей-неволей (лат.). - Ред.} узнает факты, непонятные для
нее и вовсе неинтересные.
IV
Но что же может и что должна сделать журналистика для той публики,
которая исключительно занимается чтением журналов? Она должна разбить ее
предрассудки и помочь ей выработать себе разумное миросозерцание. При этом
она должна иметь в виду ту часть публики, которая способна подвинуться
вперед, людей молодых и свежих, людей, способных принять истину и отрешиться
от отцовских заблуждений. Для таких людей талантливый критик с живым
чувством и с энергическим умом, критик, подобный Белинскому, мог бы быть в
полном смысле слова учителем нравственности, да не той условной
нравственности, которая осуждает г-жу Толмачеву, {11} а той широкой
нравственности, которая желает только, чтобы человек был самим собою, чтобы
всякое чувство проявлялось свободно, без постороннего контроля и придуманных
стеснений. {12} Литература во всех своих видоизменениях должна бить в одну
точку; она должна всеми своими силами эмансипировать человеческую личность
от тех разнообразных стеснений, которые налагают на нее робость собственной
мысли, предрассудки касты, авторитет предания, стремление к общему идеалу и
весь тот отживший хлам, который мешает живому человеку свободно дышать и
развиваться во все стороны. А то ли делает наша литература? К большей части
вопросов жизни, науки или искусства она относится как-то нерешительно,
как-то вполовину, оглядываясь по сторонам, боясь колыхнуть авторитет, боясь
оскорбить историю; эти оглядки, эти опасения часто имеют место в таком деле,
в котором можно смело положиться на голос здравого смысла, в котором можно
даже отдаться внушению непосредственного чувства. Возьмем пример: пермская
дама прочла на публичном чтении стихотворение Пушкина; корреспондент одной
газеты описал это чтение, стараясь для удовольствия публики блеснуть
яркостью красок и не жалея риторических украшений; сотрудник другой газеты,
также для удовольствия публики, начинает глумиться над описанием первого и
вполне понятна человеку, не имеющему специальных сведений по тому кругу
предметов, к которому относится статья. Обыкновенному читателю такая статья
представится непрерывным рядом намеков, в которых он будет смутно
чувствовать какую-то общую связь, но в чем состоит эта связь и что говорят
эти намеки, это останется ему совершенно непонятным. Опять-таки
доказательство того, что если целые отделы наших журналов остаются
неразрезанными, то виновата в этом не публика. Наши журналисты мечтают о
гражданской жизни и о сближении с народом, и эти бесплодные мечты отвлекают
их от настоящего дела, от действительной обязанности, от живого общения с
тою сферою читателей, которая ждет от них притока знаний и идей. Кроме того,
кроме этого мира благородных, но неосуществимых мечтаний, {10} у наших
журналистов есть целый мир закулисных тайн, и намеками на интересы этого
мира пересыпаны их критические обозрения и полемические статьи. Этот мир
мелких личных неприятностей, мир литературного кумовства и нелитературных
перебранок дает себя чувствовать по временам в каком-нибудь журнальном
скандале, которого "причина и истинная физиономия остаются непонятными для
массы читающей публики. А между тем публику потчуют этими скандалами, и она
volens-nolens {Волей-неволей (лат.). - Ред.} узнает факты, непонятные для
нее и вовсе неинтересные.
IV
Но что же может и что должна сделать журналистика для той публики,
которая исключительно занимается чтением журналов? Она должна разбить ее
предрассудки и помочь ей выработать себе разумное миросозерцание. При этом
она должна иметь в виду ту часть публики, которая способна подвинуться
вперед, людей молодых и свежих, людей, способных принять истину и отрешиться
от отцовских заблуждений. Для таких людей талантливый критик с живым
чувством и с энергическим умом, критик, подобный Белинскому, мог бы быть в
полном смысле слова учителем нравственности, да не той условной
нравственности, которая осуждает г-жу Толмачеву, {11} а той широкой
нравственности, которая желает только, чтобы человек был самим собою, чтобы
всякое чувство проявлялось свободно, без постороннего контроля и придуманных
стеснений. {12} Литература во всех своих видоизменениях должна бить в одну
точку; она должна всеми своими силами эмансипировать человеческую личность
от тех разнообразных стеснений, которые налагают на нее робость собственной
мысли, предрассудки касты, авторитет предания, стремление к общему идеалу и
весь тот отживший хлам, который мешает живому человеку свободно дышать и
развиваться во все стороны. А то ли делает наша литература? К большей части
вопросов жизни, науки или искусства она относится как-то нерешительно,
как-то вполовину, оглядываясь по сторонам, боясь колыхнуть авторитет, боясь
оскорбить историю; эти оглядки, эти опасения часто имеют место в таком деле,
в котором можно смело положиться на голос здравого смысла, в котором можно
даже отдаться внушению непосредственного чувства. Возьмем пример: пермская
дама прочла на публичном чтении стихотворение Пушкина; корреспондент одной
газеты описал это чтение, стараясь для удовольствия публики блеснуть
яркостью красок и не жалея риторических украшений; сотрудник другой газеты,
также для удовольствия публики, начинает глумиться над описанием первого и