ет она внутренней связи правомерного
убеждения с убеждениями веры и быта; там законы исходят искусственно из
господствующего мнения, здесь они рождались естественно из быта; там
улучшения всегда совершались насильственными переменами, здесь - стройным
естественным возрастанием; там волнение духа партий, здесь незыблемость
основного убеждения; там прихоть моды, здесь твердость быта; там шаткость
личной самозаконности, здесь крепость семейных и общественных связей; там
щеголеватость роскоши и искусственность жизни, здесь простота жизненных
потребностей и бодрость нравственного мужества; там изнеженность
мечтательности, здесь здоровая цельность разумных сил; там внутренняя
тревожность духа при рассудочной уверенности в своем нравственном
совершенстве, у русского - глубокая тишина и спокойствие внутреннего
самосознания при постоянной недоверчивости к себе и при неограниченной
требовательности нравственного усовершения; одним словом, там раздвоение
духа, раздвоение мыслей, раздвоение наук, раздвоение государства, раздвоение
сословий, раздвоение общества, раздвоение семейных прав и обязанностей,
раздвоение нравственного и сердечного состояния, раздвоение всей
совокупности и всех отдельных видов бытия человеческого, общественного и
частного; в России, напротив того, - преимущественное стремление к цельности
бытия внутреннего и внешнего, общественного и частного, умозрительного и
житейского, искусственного и нравственного. Потому, если справедливо
сказанное нами прежде, то _раздвоение_ и _цельность_, _рассудочность_ и
_разумность_ будут последним выражением западноевропейской и древнерусской
образованности.
Читатель должен помнить, что все великие достоинства, о которых говорит
Киреевский, принадлежат только древнерусской цивилизации. Мы, современные
русские люди, должны только вздыхать о том, что нам не пришлось насладиться
этими благами и что мы, по своей крайней испорченности, потеряли даже
способность любить и уважать эту милую старину. Исследователь древнерусского
быта мог бы, пожалуй, возразить Киреевскому, что в древней Руси было плохое
житье, что там били батогами не на живот, а на смерть, что суд никогда не
обходился без пытки, что рабство или холопство существовало в самых обширных
размерах, что мужья хлестали своих жен шелковыми и ременными плетками, а
блюстители нравственности, вроде Сильвестра, уговаривали их только не бить
зря, по уху или по видению. Много подобных возражений мог бы привести
исследователь, но Киреевский не обратил бы на них никакого внимания; он
сказал бы, что все это мелкие, внешние, случайные явления, не касающиеся
внутренней идеи, что сущность нашей цивилизации остается неприкосновенною,
что принцип ее велик и непогрешим, несмотря на все проделки, творившиеся под
покровом этого принципа. На такие убедительные доводы исследователь,
конечно, не нашел бы ответа. Подобно этому предполагаемому исследователю, мы
преклоняемся перед непонятною мудростью мыслителя-поэта и с трепетом живой
надежды прислушиваемся к его обетованиям, открывающим нам перспективу
лучшей, просветленной жизни. Из следующих слов его мы узнаем, что мы еще не
совсем погибли, что и для нас есть возможность спасения:
Но корень образованности России живет еще в ее народе, и, что всего
важнее, он живет в его свя
убеждения с убеждениями веры и быта; там законы исходят искусственно из
господствующего мнения, здесь они рождались естественно из быта; там
улучшения всегда совершались насильственными переменами, здесь - стройным
естественным возрастанием; там волнение духа партий, здесь незыблемость
основного убеждения; там прихоть моды, здесь твердость быта; там шаткость
личной самозаконности, здесь крепость семейных и общественных связей; там
щеголеватость роскоши и искусственность жизни, здесь простота жизненных
потребностей и бодрость нравственного мужества; там изнеженность
мечтательности, здесь здоровая цельность разумных сил; там внутренняя
тревожность духа при рассудочной уверенности в своем нравственном
совершенстве, у русского - глубокая тишина и спокойствие внутреннего
самосознания при постоянной недоверчивости к себе и при неограниченной
требовательности нравственного усовершения; одним словом, там раздвоение
духа, раздвоение мыслей, раздвоение наук, раздвоение государства, раздвоение
сословий, раздвоение общества, раздвоение семейных прав и обязанностей,
раздвоение нравственного и сердечного состояния, раздвоение всей
совокупности и всех отдельных видов бытия человеческого, общественного и
частного; в России, напротив того, - преимущественное стремление к цельности
бытия внутреннего и внешнего, общественного и частного, умозрительного и
житейского, искусственного и нравственного. Потому, если справедливо
сказанное нами прежде, то _раздвоение_ и _цельность_, _рассудочность_ и
_разумность_ будут последним выражением западноевропейской и древнерусской
образованности.
Читатель должен помнить, что все великие достоинства, о которых говорит
Киреевский, принадлежат только древнерусской цивилизации. Мы, современные
русские люди, должны только вздыхать о том, что нам не пришлось насладиться
этими благами и что мы, по своей крайней испорченности, потеряли даже
способность любить и уважать эту милую старину. Исследователь древнерусского
быта мог бы, пожалуй, возразить Киреевскому, что в древней Руси было плохое
житье, что там били батогами не на живот, а на смерть, что суд никогда не
обходился без пытки, что рабство или холопство существовало в самых обширных
размерах, что мужья хлестали своих жен шелковыми и ременными плетками, а
блюстители нравственности, вроде Сильвестра, уговаривали их только не бить
зря, по уху или по видению. Много подобных возражений мог бы привести
исследователь, но Киреевский не обратил бы на них никакого внимания; он
сказал бы, что все это мелкие, внешние, случайные явления, не касающиеся
внутренней идеи, что сущность нашей цивилизации остается неприкосновенною,
что принцип ее велик и непогрешим, несмотря на все проделки, творившиеся под
покровом этого принципа. На такие убедительные доводы исследователь,
конечно, не нашел бы ответа. Подобно этому предполагаемому исследователю, мы
преклоняемся перед непонятною мудростью мыслителя-поэта и с трепетом живой
надежды прислушиваемся к его обетованиям, открывающим нам перспективу
лучшей, просветленной жизни. Из следующих слов его мы узнаем, что мы еще не
совсем погибли, что и для нас есть возможность спасения:
Но корень образованности России живет еще в ее народе, и, что всего
важнее, он живет в его свя