ие стремнины. Поэтому на Свири с
давних пор существовало племя лоцманов, связанных круговой порукой.
Когда мы проходили стремнины - пороги, - наш пароход тащили два буксира,
несмотря на то, что он сам работал полным ходом.
Вниз по течению пароходы шли в обратном порядке - и пароход и буксир
работали задним ходом против течения, чтобы замедлить спуск и не налететь на
пороги.
О том, что на нашем пароходе везут умершего лоцмана, дали телеграмму
вверх по реке. Поэтому на каждой пристани пароход встречали толпы жителей.
Впереди стояли старухи плакальщицы в черных платках. Как только пароход
подваливал к пристани, они начинали оплакивать умершего высокими,
томительными голосами.
Слова этого поэтического плача никогда не повторялись. По-моему, каждый
плач был импровизацией.
Вот один из плачей:
"Пошто отлетел от нас в смертную сторону, пошто покинул нас, сиротинушек?
Нешто мы тебя не привечали, не встречали добрым да ласковым словом? Погляди
на Свирь, батюшка, погляди в останний раз, - кручи запеклись рудой кровью,
течет река из одних наших бабьих слез. Ох, за что же это смерть к тебе
пришла не ко времени? Ох, чего ж это по всей Свири-реке горят погребальные
свечечки?"
Так мы и плыли до Вознесенья под этот плач, не прекращавшийся даже ночью.
А в Вознесенье на пароход взошли суровые люди - лоцманы - и сняли с гроба
крышку. Там лежал седой могучий старик с обветренным лицом.
Гроб подняли на льняных полотенцах и понесли на берег под звонкий плач.
За гробом шла молодая женщина, прикрыв шалью бледное лицо. Она вела за руку
белоголового мальчика. За ней в нескольких шагах позади шел средних лет
мужчина в форме речного капитана. Это были дочь, внук и зять умершего.
На пароходе приспустили флаг, и когда гроб понесли на кладбище, пароход
дал несколько протяжных гудков.
И еще одно впечатление не могло не войти в эту повесть. Ничего
значительного в этом впечатлении не было, но почему-то оно в моей памяти
накрепко связано с севером. Это необыкновенный блеск Венеры.
Никогда я еще не видел блеска такой напряженности и чистоты. Венера
переливалась, как капля алмазной влаги на зеленеющем предрассветном небе.
Это была действительно посланница небес, предвестница прекрасной утренней
зари. Почему-то в средних широтах и на юге я никогда не замечал ее. А здесь,
казалось, она одна сверкает в своей девственной красоте над пустошами и
лесами, одна властвует в предутренние часы над всей северной землей, над
Онегой и Заволочьем, над Ладогой и Заонежьем.
ЖИВОТВОРЯЩЕЕ НАЧАЛО
Однажды Золя в обществе нескольких друзей говорил, что воображение
совершенно не нужно писателю. Работа писателя должна быть основана только на
точном наблюдении. Как у него, у Золя.
Бывший при этом Мопассан спросил:
- Как же тогда объяснить, что вы пишете свои огромные романы на основании
какой-нибудь одной газетной заметки и при этом месяцами не выходите из дому?
Золя промолчал.
Мопассан взял шляпу и вышел. Его уход мог быть истолкован как
оскорбление. Но он не боялся этого. Никому, даже Золя, он не мог позволить
отрицать воображение.
Мопассан, как и каждый писатель, глубоко дорожил воображением -
великолепной средой для расцвета творческой мысли, золотоносной землей
поэзии и прозы.
Оно было животворящим началом искусства, его, как выражались восторженны
давних пор существовало племя лоцманов, связанных круговой порукой.
Когда мы проходили стремнины - пороги, - наш пароход тащили два буксира,
несмотря на то, что он сам работал полным ходом.
Вниз по течению пароходы шли в обратном порядке - и пароход и буксир
работали задним ходом против течения, чтобы замедлить спуск и не налететь на
пороги.
О том, что на нашем пароходе везут умершего лоцмана, дали телеграмму
вверх по реке. Поэтому на каждой пристани пароход встречали толпы жителей.
Впереди стояли старухи плакальщицы в черных платках. Как только пароход
подваливал к пристани, они начинали оплакивать умершего высокими,
томительными голосами.
Слова этого поэтического плача никогда не повторялись. По-моему, каждый
плач был импровизацией.
Вот один из плачей:
"Пошто отлетел от нас в смертную сторону, пошто покинул нас, сиротинушек?
Нешто мы тебя не привечали, не встречали добрым да ласковым словом? Погляди
на Свирь, батюшка, погляди в останний раз, - кручи запеклись рудой кровью,
течет река из одних наших бабьих слез. Ох, за что же это смерть к тебе
пришла не ко времени? Ох, чего ж это по всей Свири-реке горят погребальные
свечечки?"
Так мы и плыли до Вознесенья под этот плач, не прекращавшийся даже ночью.
А в Вознесенье на пароход взошли суровые люди - лоцманы - и сняли с гроба
крышку. Там лежал седой могучий старик с обветренным лицом.
Гроб подняли на льняных полотенцах и понесли на берег под звонкий плач.
За гробом шла молодая женщина, прикрыв шалью бледное лицо. Она вела за руку
белоголового мальчика. За ней в нескольких шагах позади шел средних лет
мужчина в форме речного капитана. Это были дочь, внук и зять умершего.
На пароходе приспустили флаг, и когда гроб понесли на кладбище, пароход
дал несколько протяжных гудков.
И еще одно впечатление не могло не войти в эту повесть. Ничего
значительного в этом впечатлении не было, но почему-то оно в моей памяти
накрепко связано с севером. Это необыкновенный блеск Венеры.
Никогда я еще не видел блеска такой напряженности и чистоты. Венера
переливалась, как капля алмазной влаги на зеленеющем предрассветном небе.
Это была действительно посланница небес, предвестница прекрасной утренней
зари. Почему-то в средних широтах и на юге я никогда не замечал ее. А здесь,
казалось, она одна сверкает в своей девственной красоте над пустошами и
лесами, одна властвует в предутренние часы над всей северной землей, над
Онегой и Заволочьем, над Ладогой и Заонежьем.
ЖИВОТВОРЯЩЕЕ НАЧАЛО
Однажды Золя в обществе нескольких друзей говорил, что воображение
совершенно не нужно писателю. Работа писателя должна быть основана только на
точном наблюдении. Как у него, у Золя.
Бывший при этом Мопассан спросил:
- Как же тогда объяснить, что вы пишете свои огромные романы на основании
какой-нибудь одной газетной заметки и при этом месяцами не выходите из дому?
Золя промолчал.
Мопассан взял шляпу и вышел. Его уход мог быть истолкован как
оскорбление. Но он не боялся этого. Никому, даже Золя, он не мог позволить
отрицать воображение.
Мопассан, как и каждый писатель, глубоко дорожил воображением -
великолепной средой для расцвета творческой мысли, золотоносной землей
поэзии и прозы.
Оно было животворящим началом искусства, его, как выражались восторженны