красно управлялся в нем.
Я рассказал ему, что со мной произошло. Старичок страшно разволновался.
Он привык выдавать, да и то редко, скучные справки, главным образом выписки
из церковных метрических книг, а сейчас нужно было произвести трудный и
интересный архивный розыск - найти все, что касалось загадочного
наполеоновского офицера, умершего почему-то в Петрозаводске больше ста лет
назад.
И старичок и я - мы оба беспокоились. Найдутся ли в архиве хоть
какие-нибудь следы Лонсевиля, чтобы по ним можно было с большей или меньшей
вероятностью восстановить его жизнь? Или мы ничего не найдем?
В общем старичок неожиданно заявил, что он не пойдет ночевать домой, а
будет рыться всю ночь в архиве. Я хотел остаться с ним, но оказалось, что
посторонним в архиве находиться нельзя. Тогда я пошел в город, купил хлеба,
колбасы, чая и сахара, принес все это старичку, чтобы он мог ночью попить
чаю, и ушел.
Поиски длились девять дней. Каждое утро старичок показывал мне список
дел, где, по его догадкам, могли быть какие-нибудь упоминания о Лонсевиле.
Против наиболее интересных дел он ставил "птички", но называл их, как
математик, "радикалами".
Только на седьмой день была найдена запись в кладбищенской книге о
погребении при несколько странных обстоятельствах пленного капитана
французской армии Шарля Евгения Лонсевиля.
На девятый день были найдены указания на Лонсевиля в двух частных
письмах, а на десятый - оборванное, без подписи донесение олонецкого
губернатора о кратковременном пребывании в Петрозаводске жены "означенного
Лонсевиля Марии Цецилии Тринитэ, приезжавшей из Франции для установки
памятника на его могиле".
Материалы были исчерпаны. Но того, что нашел сиявший от этой удачи
старичок архивариус, было достаточно, чтобы Лонсевиль ожил в моем
воображении.
Как только появился Лонсевиль, я тотчас засел за книгу - и весь материал
по истории завода, что еще недавно так безнадежно рассыпался, вдруг лег в
нее. Лег плотно и закономерно вокруг этого артиллериста, участника
Французской революции, взятого в плен казаками под Гжатском, сосланного на
Петрозаводский завод и умершего там от горячки.
Так была написана повесть "Судьба Шарля Лонсевиля".
Материал был мертв, пока не появился человек.
Кроме того, весь заранее составленный план книги разлетелся в щепки.
Теперь повествование уверенно вел за собой Лонсевиль. Он, как магнит,
притянул к себе не только исторические факты, но и многое из того, что я
видел на севере.
В повести есть сцена оплакивания умершего Лонсевиля. Слова женского плача
над ним я взял из подлинных причитаний. Этот случай заслуживает того, чтобы
о нем упомянуть.
Я ехал на пароходе вверх по Свири, из Ладожского озера в Онежское.
Где-то, кажется, в Свирице, на нижнюю палубу внесли с пристани простой
сосновый гроб.
В Свирице, оказывается, умер старейший и самый опытный лоцман на Свири.
Его друзья лоцманы решили провезти гроб с его телом по всей реке - от
Свирицы до Вознесенья, чтобы покойный как бы простился с любимой рекой. И,
кроме того, чтобы дать возможность береговым жителям попрощаться с этим
очень уважаемым в тех местах, своего рода знаменитым человеком.
Дело в том, что Свирь порожистая и стремительная река. Пароходы без
опытного лоцмана не могут проходить свирск
Я рассказал ему, что со мной произошло. Старичок страшно разволновался.
Он привык выдавать, да и то редко, скучные справки, главным образом выписки
из церковных метрических книг, а сейчас нужно было произвести трудный и
интересный архивный розыск - найти все, что касалось загадочного
наполеоновского офицера, умершего почему-то в Петрозаводске больше ста лет
назад.
И старичок и я - мы оба беспокоились. Найдутся ли в архиве хоть
какие-нибудь следы Лонсевиля, чтобы по ним можно было с большей или меньшей
вероятностью восстановить его жизнь? Или мы ничего не найдем?
В общем старичок неожиданно заявил, что он не пойдет ночевать домой, а
будет рыться всю ночь в архиве. Я хотел остаться с ним, но оказалось, что
посторонним в архиве находиться нельзя. Тогда я пошел в город, купил хлеба,
колбасы, чая и сахара, принес все это старичку, чтобы он мог ночью попить
чаю, и ушел.
Поиски длились девять дней. Каждое утро старичок показывал мне список
дел, где, по его догадкам, могли быть какие-нибудь упоминания о Лонсевиле.
Против наиболее интересных дел он ставил "птички", но называл их, как
математик, "радикалами".
Только на седьмой день была найдена запись в кладбищенской книге о
погребении при несколько странных обстоятельствах пленного капитана
французской армии Шарля Евгения Лонсевиля.
На девятый день были найдены указания на Лонсевиля в двух частных
письмах, а на десятый - оборванное, без подписи донесение олонецкого
губернатора о кратковременном пребывании в Петрозаводске жены "означенного
Лонсевиля Марии Цецилии Тринитэ, приезжавшей из Франции для установки
памятника на его могиле".
Материалы были исчерпаны. Но того, что нашел сиявший от этой удачи
старичок архивариус, было достаточно, чтобы Лонсевиль ожил в моем
воображении.
Как только появился Лонсевиль, я тотчас засел за книгу - и весь материал
по истории завода, что еще недавно так безнадежно рассыпался, вдруг лег в
нее. Лег плотно и закономерно вокруг этого артиллериста, участника
Французской революции, взятого в плен казаками под Гжатском, сосланного на
Петрозаводский завод и умершего там от горячки.
Так была написана повесть "Судьба Шарля Лонсевиля".
Материал был мертв, пока не появился человек.
Кроме того, весь заранее составленный план книги разлетелся в щепки.
Теперь повествование уверенно вел за собой Лонсевиль. Он, как магнит,
притянул к себе не только исторические факты, но и многое из того, что я
видел на севере.
В повести есть сцена оплакивания умершего Лонсевиля. Слова женского плача
над ним я взял из подлинных причитаний. Этот случай заслуживает того, чтобы
о нем упомянуть.
Я ехал на пароходе вверх по Свири, из Ладожского озера в Онежское.
Где-то, кажется, в Свирице, на нижнюю палубу внесли с пристани простой
сосновый гроб.
В Свирице, оказывается, умер старейший и самый опытный лоцман на Свири.
Его друзья лоцманы решили провезти гроб с его телом по всей реке - от
Свирицы до Вознесенья, чтобы покойный как бы простился с любимой рекой. И,
кроме того, чтобы дать возможность береговым жителям попрощаться с этим
очень уважаемым в тех местах, своего рода знаменитым человеком.
Дело в том, что Свирь порожистая и стремительная река. Пароходы без
опытного лоцмана не могут проходить свирск