то время я понял, что писать о машинах нужно так же, как мы
пишем о людях, - чувствуя их, любя их, радуясь и страдая за них. Не знаю,
как кто, но я всегда испытываю физическую боль за машину, хотя бы за
"Победу", когда она, напрягаясь, берет из последних сил крутой подъем. Я
устаю от этого, пожалуй, не меньше, чем машина. Может быть, этот пример не
очень удачен, но я убежден, что к машинам, если хочешь написать о них, надо
относиться, как к живым существам. Я заметил, что хорошие мастера и рабочие
так к ним и относятся.)
Ничего нет отвратительнее беспомощности перед материалом.
Я чувствовал себя человеком, взявшимся не за свое дело, как если бы мне
пришлось выступать в балете или редактировать философию Канта.
А память нет-нет да и колола меня словами Горького: "Только оконфузиться
вам нельзя - книгу обязательно привозите".
Я был подавлен еще и тем, что рушилась одна из основ писательского
мастерства, которую я свято чтил. Я считал, что писателем может быть только
тот, кто умеет легко и не теряя своей индивидуальности овладевать любым
материалом.
Это мое состояние кончилось тем, что я решил сдаться, ничего не писать и
уехать из Петрозаводска.
Мне не с кем было поделиться своей бедой, кроме Серафимы Ионовны. Я было
уже совсем собрался рассказать ей о своей неудаче, но оказалось, что она
сама это заметила по каким-то, должно быть, старым учительским навыкам.
- Вы как бывало мои дуры-гимназистки перед экзаменом, - сказала она мне.
- Так забьют себе головы, что ничего не видят и не могут понять, что важно,
а что ерунда. Просто переутомились. Я вашего дела писательского не знаю, но
думается мне, что тут напором ничего не возьмешь. Только перетянете себе
нервы. А это и вредно и просто опасно. Вы сгоряча не уезжайте. Отдохните.
Поездите по озеру, погуляйте по городу. Он у нас славный, простой. Может,
что и получится.
Но я все же решил уехать. Перед отъездом я пошел побродить по
Петрозаводску. До тех пор я его почти не видел.
Я пошел к северу вдоль озера и вышел на окраину города. Домишки
кончились. Потянулись огороды. Среди них то тут, то там виднелись кресты и
могильные памятники.
Какой-то старик полол грядки моркови. Я спросил его, что это за кресты.
- Тут ране было кладбище, - ответил старик. - Вроде иностранцев здесь
погребали. А сейчас эта земля пошла под огороды, памятники поубирали. А что
осталось, так это не надолго. До будущей весны постоят, не дольше.
Памятников, правда, было мало - всего пять-шесть. Один из них был обнесен
чугунной оградой великолепного тяжелого литья.
Я подошел к нему. На гранитной сломанной колонне виднелась надпись на
французском языке. Высокий репейник закрывал почти всю эту надпись.
Я сломал репейник и прочел: "Шарль Евгений Лонсевиль, инженер артиллерии
Великой армии императора Наполеона. Родился в 1778 году в Перпиньяне,
скончался летом 1816 года в Петрозаводске, вдали от родины. Да снизойдет мир
на его истерзанное сердце".
Я понял, что передо мной была могила человека незаурядного, человека с
печальной судьбой, и что именно он выручит меня.
Я вернулся домой, сказал Серафиме Ионовне, что остаюсь в Петрозаводске, и
тотчас пошел в архив.
Там работал совершенно пересохший, даже как будто прозрачный от худобы
старичок в очках, бывший преподаватель математики. Архив не был еще целиком
разобран, но старичок пре
пишем о людях, - чувствуя их, любя их, радуясь и страдая за них. Не знаю,
как кто, но я всегда испытываю физическую боль за машину, хотя бы за
"Победу", когда она, напрягаясь, берет из последних сил крутой подъем. Я
устаю от этого, пожалуй, не меньше, чем машина. Может быть, этот пример не
очень удачен, но я убежден, что к машинам, если хочешь написать о них, надо
относиться, как к живым существам. Я заметил, что хорошие мастера и рабочие
так к ним и относятся.)
Ничего нет отвратительнее беспомощности перед материалом.
Я чувствовал себя человеком, взявшимся не за свое дело, как если бы мне
пришлось выступать в балете или редактировать философию Канта.
А память нет-нет да и колола меня словами Горького: "Только оконфузиться
вам нельзя - книгу обязательно привозите".
Я был подавлен еще и тем, что рушилась одна из основ писательского
мастерства, которую я свято чтил. Я считал, что писателем может быть только
тот, кто умеет легко и не теряя своей индивидуальности овладевать любым
материалом.
Это мое состояние кончилось тем, что я решил сдаться, ничего не писать и
уехать из Петрозаводска.
Мне не с кем было поделиться своей бедой, кроме Серафимы Ионовны. Я было
уже совсем собрался рассказать ей о своей неудаче, но оказалось, что она
сама это заметила по каким-то, должно быть, старым учительским навыкам.
- Вы как бывало мои дуры-гимназистки перед экзаменом, - сказала она мне.
- Так забьют себе головы, что ничего не видят и не могут понять, что важно,
а что ерунда. Просто переутомились. Я вашего дела писательского не знаю, но
думается мне, что тут напором ничего не возьмешь. Только перетянете себе
нервы. А это и вредно и просто опасно. Вы сгоряча не уезжайте. Отдохните.
Поездите по озеру, погуляйте по городу. Он у нас славный, простой. Может,
что и получится.
Но я все же решил уехать. Перед отъездом я пошел побродить по
Петрозаводску. До тех пор я его почти не видел.
Я пошел к северу вдоль озера и вышел на окраину города. Домишки
кончились. Потянулись огороды. Среди них то тут, то там виднелись кресты и
могильные памятники.
Какой-то старик полол грядки моркови. Я спросил его, что это за кресты.
- Тут ране было кладбище, - ответил старик. - Вроде иностранцев здесь
погребали. А сейчас эта земля пошла под огороды, памятники поубирали. А что
осталось, так это не надолго. До будущей весны постоят, не дольше.
Памятников, правда, было мало - всего пять-шесть. Один из них был обнесен
чугунной оградой великолепного тяжелого литья.
Я подошел к нему. На гранитной сломанной колонне виднелась надпись на
французском языке. Высокий репейник закрывал почти всю эту надпись.
Я сломал репейник и прочел: "Шарль Евгений Лонсевиль, инженер артиллерии
Великой армии императора Наполеона. Родился в 1778 году в Перпиньяне,
скончался летом 1816 года в Петрозаводске, вдали от родины. Да снизойдет мир
на его истерзанное сердце".
Я понял, что передо мной была могила человека незаурядного, человека с
печальной судьбой, и что именно он выручит меня.
Я вернулся домой, сказал Серафиме Ионовне, что остаюсь в Петрозаводске, и
тотчас пошел в архив.
Там работал совершенно пересохший, даже как будто прозрачный от худобы
старичок в очках, бывший преподаватель математики. Архив не был еще целиком
разобран, но старичок пре