ородных очерков, а не цельная книга. В ней же, по-моему,
несмотря на особенность материала, все равно должна была присутствовать
индивидуальность писателя, со всеми качествами его восприятия
действительности, стиля и языка.
Я считал, что так же, как нельзя одновременно играть вдвоем или втроем на
одной и той же скрипке, так же невозможно писать сообща одну и ту же книгу.
Я сказал об этом Алексею Максимовичу. Он насупился, побарабанил, по
своему обыкновению, пальцами по столу, подумал и ответил:
- Вас, молодой человек, будут обвинять в самоуверенности. Но, в общем,
валяйте! Только оконфузиться вам нельзя - книгу обязательно привозите.
Всенепременно!
На пароходе я вспомнил об этом разговоре и поверил, что книгу я напишу.
Мне очень нравился север. Это обстоятельство, как мне тогда казалось, должно
было сильно облегчить работу. Очевидно, я надеялся протащить в эту книгу о
Петровском заводе пленившие меня черты севера - белые ночи, тихие воды,
леса, черемуху, певучий новгородский говор, черные челны с изогнутыми
носами, похожими на лебединые шеи, коромысла, расписанные разноцветными
травами.
Петрозаводск был в то время пустынным. На улицах лежали большие мшистые
валуны. Город был весь какой-то слюдяной - должно быть, от белого блеска,
исходившего от озера, и от белесого, невзрачного, но милого неба.
В Петрозаводске я засел в архивах и библиотеке и начал читать все, что
относилось к Петровскому заводу. История завода оказалась сложной и
интересной. Петр Первый, шотландские инженеры, наши крепостные талантливые
мастера, карронский способ литья, водяные машины, нравы - все это давало
хороший материал для книги.
Покончив с чтением, я поехал на несколько дней на водопад Кивач и в село
Кижи, где была единственная в мире по красоте архитектуры деревянная
церковь.
Кивач ревел и волочил в своей стеклянной, упругой воде стоявшие торчком
сосновые бревна.
Церковь в Кижах я увидел на закате. Казалось, нужны были руки ювелиров и
целые века, чтобы построить это сооружение. Строили же его простые наши
плотники и в самые обыкновенные сроки.
Во время этой поездки я видел много озер, лесов, много нежаркого солнца и
неярких далей, но мало людей.
В Петрозаводске я прежде всего написал план своей будущей книги. В нем
было много истории и описаний, но мало людей.
Я решил писать книгу тут же, в Карелии, и потому снял комнату у бывшей
учительницы Серафимы Ионовны - совершенно опростившейся старушки, ничем не
похожей на учительницу, кроме очков и знания французского языка.
Я начал писать книгу по плану, но сколько я ни бился, книга просто
рассыпалась у меня под руками. Мне никак не удавалось спаять материал,
сцементировать его, дать ему естественное течение.
Материал расползался. Интересные куски провисали, не поддержанные
соседними интересными кусками. Они одиноко торчали, не связанные с тем
единственным, что могло бы вдохнуть жизнь в эти архивные факты, - с
живописной подробностью, воздухом времени, близкой мне человеческой судьбой.
Я писал о водяных машинах, о производстве, о мастерах, писал с глубокой
тоской, понимая, что пока у меня не будет своего отношения ко всему этому,
пока хотя бы самое слабое лирическое дыхание не оживит этот материал, ничего
из книги не получится. И вообще никакой книги не будет.
(Кстати, в
несмотря на особенность материала, все равно должна была присутствовать
индивидуальность писателя, со всеми качествами его восприятия
действительности, стиля и языка.
Я считал, что так же, как нельзя одновременно играть вдвоем или втроем на
одной и той же скрипке, так же невозможно писать сообща одну и ту же книгу.
Я сказал об этом Алексею Максимовичу. Он насупился, побарабанил, по
своему обыкновению, пальцами по столу, подумал и ответил:
- Вас, молодой человек, будут обвинять в самоуверенности. Но, в общем,
валяйте! Только оконфузиться вам нельзя - книгу обязательно привозите.
Всенепременно!
На пароходе я вспомнил об этом разговоре и поверил, что книгу я напишу.
Мне очень нравился север. Это обстоятельство, как мне тогда казалось, должно
было сильно облегчить работу. Очевидно, я надеялся протащить в эту книгу о
Петровском заводе пленившие меня черты севера - белые ночи, тихие воды,
леса, черемуху, певучий новгородский говор, черные челны с изогнутыми
носами, похожими на лебединые шеи, коромысла, расписанные разноцветными
травами.
Петрозаводск был в то время пустынным. На улицах лежали большие мшистые
валуны. Город был весь какой-то слюдяной - должно быть, от белого блеска,
исходившего от озера, и от белесого, невзрачного, но милого неба.
В Петрозаводске я засел в архивах и библиотеке и начал читать все, что
относилось к Петровскому заводу. История завода оказалась сложной и
интересной. Петр Первый, шотландские инженеры, наши крепостные талантливые
мастера, карронский способ литья, водяные машины, нравы - все это давало
хороший материал для книги.
Покончив с чтением, я поехал на несколько дней на водопад Кивач и в село
Кижи, где была единственная в мире по красоте архитектуры деревянная
церковь.
Кивач ревел и волочил в своей стеклянной, упругой воде стоявшие торчком
сосновые бревна.
Церковь в Кижах я увидел на закате. Казалось, нужны были руки ювелиров и
целые века, чтобы построить это сооружение. Строили же его простые наши
плотники и в самые обыкновенные сроки.
Во время этой поездки я видел много озер, лесов, много нежаркого солнца и
неярких далей, но мало людей.
В Петрозаводске я прежде всего написал план своей будущей книги. В нем
было много истории и описаний, но мало людей.
Я решил писать книгу тут же, в Карелии, и потому снял комнату у бывшей
учительницы Серафимы Ионовны - совершенно опростившейся старушки, ничем не
похожей на учительницу, кроме очков и знания французского языка.
Я начал писать книгу по плану, но сколько я ни бился, книга просто
рассыпалась у меня под руками. Мне никак не удавалось спаять материал,
сцементировать его, дать ему естественное течение.
Материал расползался. Интересные куски провисали, не поддержанные
соседними интересными кусками. Они одиноко торчали, не связанные с тем
единственным, что могло бы вдохнуть жизнь в эти архивные факты, - с
живописной подробностью, воздухом времени, близкой мне человеческой судьбой.
Я писал о водяных машинах, о производстве, о мастерах, писал с глубокой
тоской, понимая, что пока у меня не будет своего отношения ко всему этому,
пока хотя бы самое слабое лирическое дыхание не оживит этот материал, ничего
из книги не получится. И вообще никакой книги не будет.
(Кстати, в