лись наружу. Чаще
всего во время засух, всегда вызывавших непонятное беспокойство.
К зрелым своим годам я полюбил Среднюю Россию. Возможно, что толчком к
этой любви была свежесть ее природы, обилие чистых и прохладных вод, сырые
лесные чащи, моросящие, пасмурные дожди.
Поэтому, когда засуха докатывалась до Средней России и врезалась в нее
палящим клином, мое беспокойство сменялось бессильной яростью против
пустыни.
ДЕВОНСКИЙ ИЗВЕСТНЯК
Прошло много времени, и пустыня опять напомнила о себе.
В 1931 году я поехал на лето в город Ливны, Орловской области. Я писал
тогда мой первый роман, и меня тянуло в какой-нибудь маленький городок, где
нет ни души знакомых, где можно сосредоточиться и никто и ничто не помешает
работать.
В Ливнах я никогда не был. Городок понравился мне чистотой, множеством
цветущих подсолнухов, своими мостовыми из цельных каменных плит и рекой
Быстрая Сосна, вырывшей ущелье в толще желтого девонского известняка.
Я снял комнату на окраине, в деревянном ветхом доме. Он стоял на обрыве
над рекой. Позади дома тянулся и переходил в береговые заросли наполовину
высохший сад.
У пожилого и робкого хозяина - продавца газет в станционном киоске - была
мрачная, тощая жена и две дочери: старшая - Анфиса и младшая - Полина.
Полина - слабенькая, прозрачная, - когда разговаривала со мной, то все
время расплетала и заплетала от смущения русую косу. Ей было семнадцать лет.
Анфиса была статная девушка лет девятнадцати, с бледным лицом, строгими
серыми глазами и низким голосом. Она ходила в черном, как послушница, и
почти ничего не делала по дому, - только часами лежала в саду на сухой траве
и читала.
На чердаке у хозяина было свалено много изъеденных мышами книг, главным
образом сочинений иностранных классиков в издании Сойкина. Я тоже брал с
чердака эти книги.
Несколько раз я замечал сверху, из сада, Анфису на берегу Быстрой Сосны.
Она сидела под крутым обрывом, около куста боярышника, рядом с хилым
подростком, лет шестнадцати, светловолосым, тихим, с большими пристальными
глазами.
Анфиса приносила ему тайком на берег чего-нибудь поесть. Мальчик ел, а
Анфиса смотрела на него с нежностью и иногда гладила его по волосам.
Однажды я видел, как она вдруг закрыла лицо ладонями и затряслась от
рыданий. Мальчик перестал есть и смотрел на нее с испугом. Я незаметно ушел
и долго старался не думать об Анфисе и мальчике.
А я-то наивно рассчитывал, что в тихих Ливнах никто не вырвет меня из
круга тех людей и событий, о которых я писал свой роман! Но жизнь тотчас же
разбила вдребезги мои наивные надежды. Конечно, ни о какой
сосредоточенности, ни о каком покое для работы не могло быть и речи, пока я
не узнаю, что с Анфисой.
Еще до того, как я увидел ее с мальчиком, я подумал, глядя на ее
измученные глаза, что в жизни у нее есть какая-то горькая тайна.
Так оно и случилось.
Через несколько дней я проснулся среди ночи от раскатов грома. Грозы в
Ливнах бывали очень часто. Жители объясняли это тем, что Ливны стоят на
залежах железной руды и будто бы эта руда и "присасывает" грозы.
Ночь металась за окнами, то распахиваясь стремительным белым огнем, то
сжимаясь в непроглядную тьму. За стеной были слышны взволнованные голоса.
Потом я услышал, как Анфиса гневно крикнула:
- Кто это придумал? В каком это законе написано, что
всего во время засух, всегда вызывавших непонятное беспокойство.
К зрелым своим годам я полюбил Среднюю Россию. Возможно, что толчком к
этой любви была свежесть ее природы, обилие чистых и прохладных вод, сырые
лесные чащи, моросящие, пасмурные дожди.
Поэтому, когда засуха докатывалась до Средней России и врезалась в нее
палящим клином, мое беспокойство сменялось бессильной яростью против
пустыни.
ДЕВОНСКИЙ ИЗВЕСТНЯК
Прошло много времени, и пустыня опять напомнила о себе.
В 1931 году я поехал на лето в город Ливны, Орловской области. Я писал
тогда мой первый роман, и меня тянуло в какой-нибудь маленький городок, где
нет ни души знакомых, где можно сосредоточиться и никто и ничто не помешает
работать.
В Ливнах я никогда не был. Городок понравился мне чистотой, множеством
цветущих подсолнухов, своими мостовыми из цельных каменных плит и рекой
Быстрая Сосна, вырывшей ущелье в толще желтого девонского известняка.
Я снял комнату на окраине, в деревянном ветхом доме. Он стоял на обрыве
над рекой. Позади дома тянулся и переходил в береговые заросли наполовину
высохший сад.
У пожилого и робкого хозяина - продавца газет в станционном киоске - была
мрачная, тощая жена и две дочери: старшая - Анфиса и младшая - Полина.
Полина - слабенькая, прозрачная, - когда разговаривала со мной, то все
время расплетала и заплетала от смущения русую косу. Ей было семнадцать лет.
Анфиса была статная девушка лет девятнадцати, с бледным лицом, строгими
серыми глазами и низким голосом. Она ходила в черном, как послушница, и
почти ничего не делала по дому, - только часами лежала в саду на сухой траве
и читала.
На чердаке у хозяина было свалено много изъеденных мышами книг, главным
образом сочинений иностранных классиков в издании Сойкина. Я тоже брал с
чердака эти книги.
Несколько раз я замечал сверху, из сада, Анфису на берегу Быстрой Сосны.
Она сидела под крутым обрывом, около куста боярышника, рядом с хилым
подростком, лет шестнадцати, светловолосым, тихим, с большими пристальными
глазами.
Анфиса приносила ему тайком на берег чего-нибудь поесть. Мальчик ел, а
Анфиса смотрела на него с нежностью и иногда гладила его по волосам.
Однажды я видел, как она вдруг закрыла лицо ладонями и затряслась от
рыданий. Мальчик перестал есть и смотрел на нее с испугом. Я незаметно ушел
и долго старался не думать об Анфисе и мальчике.
А я-то наивно рассчитывал, что в тихих Ливнах никто не вырвет меня из
круга тех людей и событий, о которых я писал свой роман! Но жизнь тотчас же
разбила вдребезги мои наивные надежды. Конечно, ни о какой
сосредоточенности, ни о каком покое для работы не могло быть и речи, пока я
не узнаю, что с Анфисой.
Еще до того, как я увидел ее с мальчиком, я подумал, глядя на ее
измученные глаза, что в жизни у нее есть какая-то горькая тайна.
Так оно и случилось.
Через несколько дней я проснулся среди ночи от раскатов грома. Грозы в
Ливнах бывали очень часто. Жители объясняли это тем, что Ливны стоят на
залежах железной руды и будто бы эта руда и "присасывает" грозы.
Ночь металась за окнами, то распахиваясь стремительным белым огнем, то
сжимаясь в непроглядную тьму. За стеной были слышны взволнованные голоса.
Потом я услышал, как Анфиса гневно крикнула:
- Кто это придумал? В каком это законе написано, что