бу она лежала невыразимо прекрасная, со своими влажными, тяжелыми
косами червонного золота и виноватой улыбкой на бледных губах.
Какая-то старушка сказала мне:
- Ты на нее не гляди, милый. Нельзя. Ведь это ж красота такая, что сердце
невзначай разорвется.
Но я не мог не смотреть на Анфису. Впервые в жизни я оказался свидетелем
той безмерной женской любви, которая сильнее смерти. До тех пор я читал о
ней только в книгах и не очень верил в нее. Почему-то мне тогда подумалось,
что такой любви больше всего отпущено на долю русских женщин.
На похоронах было много народу. Коля шел далеко позади - боялся родных
Анфисы. Я хотел было подойти к нему, но он бросился от меня, свернул в
переулок и исчез.
Все было перевернуто на сердце, и я не мог больше написать ни строчки.
Пришлось переехать с окраины в город, вернее - не в город, а на станцию, в
низкий, темноватый дом железнодорожного врача Марии Дмитриевны Шацкой.
Незадолго до смерти Анфисы я проходил через городской сад. Около летнего
кино сидело на земле человек сорок мальчишек. Они, видимо, чего-то
дожидались и трещали, как воробьи.
Из кино вышел седой человек, роздал мальчишкам билеты, и они, теснясь и
переругиваясь, ринулись в зал.
Судя по моложавому лицу, седому человеку было не больше сорока лет. Он
добродушно прищурился, посмотрел на меня, помахал мне рукой и ушел.
Я решил разузнать у мальчишек, что это за странный человек. Вошел в кино
и просидел полтора часа на старой картине "Красные дьяволята", слушая свист,
топанье, возгласы восторга и ужаса и сопенье мальчишек.
Когда сеанс окончился, я вышел вместе с мальчишками и спросил их, что это
за седой человек и почему он купил им билеты в кино.
Тотчас вокруг меня собрался крикливый мальчишеский митинг, и все более
или менее выяснилось.
Оказалось, что седой человек - брат железнодорожного врача Марии
Дмитриевны Шацкой. Он больной, "тронутый мозгами". Получает от советского
правительства большую пенсию. А за что - неизвестно. Раз в месяц, в тот
день, когда ему приносят пенсию, он собирает всех станционных мальчишек и
ведет их в кино.
Мальчишки точно узнавали, когда придет пенсия. В этот день они с раннего
утра толклись около дома Шацкого, сидели в привокзальном палисаднике и
делали вид, что очутились там совершенно случайно.
Вот все, что мне удалось узнать от мальчишек. Не считая, конечно,
подробностей, не имевших отношения к делу. Например, что мальчишки из Ямской
слободы тоже хотели примазаться к Шацкому, но станционные дали им
сокрушительный отпор.
Моя хозяйка после смерти Анфисы так и не вставала с постели, все
жаловалась на сердце. Однажды к ней пришел врач - Мария Дмитриевна Шацкая, и
я с ней познакомился. Это была высокая, весьма решительная женщина в пенсне.
До пожилых лет она сохранила внешность курсистки.
От нее я узнал, что брат ее геолог, что он психически болен и
действительно получает персональную пенсию за свои научные труды, широко
известные и у нас и в Европе.
- Незачем вам здесь жить, - тоном врача, не привыкшего к возражениям,
сказала мне Мария Дмитриевна. - Скоро осень, польют дожди, тут будет
непролазная слякоть. Да и обстановка мрачноватая, куда тут работать!
Переезжайте ко мне. У меня мать-старушка, брат да я, а квартира при станции
в пять комнат. Брат деликатный человек и мешать ва
косами червонного золота и виноватой улыбкой на бледных губах.
Какая-то старушка сказала мне:
- Ты на нее не гляди, милый. Нельзя. Ведь это ж красота такая, что сердце
невзначай разорвется.
Но я не мог не смотреть на Анфису. Впервые в жизни я оказался свидетелем
той безмерной женской любви, которая сильнее смерти. До тех пор я читал о
ней только в книгах и не очень верил в нее. Почему-то мне тогда подумалось,
что такой любви больше всего отпущено на долю русских женщин.
На похоронах было много народу. Коля шел далеко позади - боялся родных
Анфисы. Я хотел было подойти к нему, но он бросился от меня, свернул в
переулок и исчез.
Все было перевернуто на сердце, и я не мог больше написать ни строчки.
Пришлось переехать с окраины в город, вернее - не в город, а на станцию, в
низкий, темноватый дом железнодорожного врача Марии Дмитриевны Шацкой.
Незадолго до смерти Анфисы я проходил через городской сад. Около летнего
кино сидело на земле человек сорок мальчишек. Они, видимо, чего-то
дожидались и трещали, как воробьи.
Из кино вышел седой человек, роздал мальчишкам билеты, и они, теснясь и
переругиваясь, ринулись в зал.
Судя по моложавому лицу, седому человеку было не больше сорока лет. Он
добродушно прищурился, посмотрел на меня, помахал мне рукой и ушел.
Я решил разузнать у мальчишек, что это за странный человек. Вошел в кино
и просидел полтора часа на старой картине "Красные дьяволята", слушая свист,
топанье, возгласы восторга и ужаса и сопенье мальчишек.
Когда сеанс окончился, я вышел вместе с мальчишками и спросил их, что это
за седой человек и почему он купил им билеты в кино.
Тотчас вокруг меня собрался крикливый мальчишеский митинг, и все более
или менее выяснилось.
Оказалось, что седой человек - брат железнодорожного врача Марии
Дмитриевны Шацкой. Он больной, "тронутый мозгами". Получает от советского
правительства большую пенсию. А за что - неизвестно. Раз в месяц, в тот
день, когда ему приносят пенсию, он собирает всех станционных мальчишек и
ведет их в кино.
Мальчишки точно узнавали, когда придет пенсия. В этот день они с раннего
утра толклись около дома Шацкого, сидели в привокзальном палисаднике и
делали вид, что очутились там совершенно случайно.
Вот все, что мне удалось узнать от мальчишек. Не считая, конечно,
подробностей, не имевших отношения к делу. Например, что мальчишки из Ямской
слободы тоже хотели примазаться к Шацкому, но станционные дали им
сокрушительный отпор.
Моя хозяйка после смерти Анфисы так и не вставала с постели, все
жаловалась на сердце. Однажды к ней пришел врач - Мария Дмитриевна Шацкая, и
я с ней познакомился. Это была высокая, весьма решительная женщина в пенсне.
До пожилых лет она сохранила внешность курсистки.
От нее я узнал, что брат ее геолог, что он психически болен и
действительно получает персональную пенсию за свои научные труды, широко
известные и у нас и в Европе.
- Незачем вам здесь жить, - тоном врача, не привыкшего к возражениям,
сказала мне Мария Дмитриевна. - Скоро осень, польют дожди, тут будет
непролазная слякоть. Да и обстановка мрачноватая, куда тут работать!
Переезжайте ко мне. У меня мать-старушка, брат да я, а квартира при станции
в пять комнат. Брат деликатный человек и мешать ва