м не будет.
Я согласился и переехал к Марии Дмитриевне. Так я познакомился с геологом
Василием Дмитриевичем Шацким - одним из будущих героев повести "Кара-Бугаз".
В доме было действительно тихо, даже как-то сонно. Мария Дмитриевна весь
день пропадала в амбулатории и по больным, старушка мать сидела за
пасьянсом, а геолог редко выходил из своей комнаты. С утра он прочитывал от
доски до доски газеты, потом почти до ночи что-то быстро писал, исписывая за
день толстую общую тетрадь.
Изредка с пустынной станции доносились гудки единственного маневрового
паровоза.
Шацкий сначала дичился меня, потом привык и начал разговаривать. В этих
разговорах выяснился характер его болезни. С утра, пока Шацкий не уставал,
он был совершенно здоровым человеком и интересным собеседником. Он много
знал. Но при малейшей усталости начинался бред. В основе этого бреда лежала
маниакальная идея, но развивалась она с неумолимой логикой.
Мария Дмитриевна показала мне тетради Шацкого. Они были густо исписаны
отдельными словами. Фраз не было. Выглядело это примерно так: "Гунны,
Германия, Гогенцоллерны, гибель цивилизации", "Ливны, лукавство, лицемерие,
ложь".
Это был набор слов на одну какую-нибудь букву. Но изредка в нем можно
было уловить намеки на смысл.
Когда я работал, Шацкий никогда не мешал мне и даже по соседней комнате
ходил на цыпочках.
История его болезни описана в "Кара-Бугазе". Во время геологической
экспедиции в Среднюю Азию он попал в плен к басмачам. Его вместе с
остальными пленными каждый день выводили на расстрел. Но Шацкому везло.
Когда расстреливали по счету каждого пятого, он оказывался третьим, когда
каждого второго, он оказывался первым. Он уцелел, но сошел с ума. Сестра с
трудом отыскала его в Красноводске, где он жил в разбитом товарном вагоне.
Каждый день к вечеру Шацкий ходил на ливенскую почту и сдавал заказное
письмо в Совет Народных Комиссаров. По просьбе Марии Дмитриевны начальник
почты эти письма в Москву не отправлял, а возвращал ей, и она их сжигала.
Меня интересовало, что пишет Шацкий в этих своих донесениях. Вскоре я это
узнал.
Как-то вечером он вошел ко мне, когда я лежал и читал. Мои туфли стояли
около койки, носками к середине комнаты.
- Никогда так не ставьте туфли, - сердито сказал Шацкий. - Это опасно.
- Почему?
- Сейчас узнаете.
Он вышел и через минуту принес мне лист бумаги.
- Прочтите! - сказал он. - Когда кончите, то постучите мне в стенку. Я
приду и, если вы чего-нибудь не поняли, объясню.
Он ушел. Я начал читать:
"В Совет Народных Комиссаров. Неоднократно я предупреждал Совет Народных
Комиссаров о приближении грозной опасности, сулящей гибель нашей стране.
Всем известно, что в геологических пластах заключена мощная материальная
энергия (как, например, в каменном угле, нефти, сланце). Человек научился
освобождать эту энергию и использовать ее.
Но мало кто знает, что в этих же пластах спрессована и психическая
энергия тех эпох, когда эти пласты слагались.
Город Ливны стоит на самых мощных в Европе толщах девонского известняка.
В девонский период на земле только что зарождалось сумеречное сознание,
жестокое, лишенное малейших признаков человечности. Тусклый мозг панцирных
рыб был тогда преобладающим.
Эта зачаточная психическая энергия сконцентрировалась в
моллюсках-аммонитах. Окаменелы
Я согласился и переехал к Марии Дмитриевне. Так я познакомился с геологом
Василием Дмитриевичем Шацким - одним из будущих героев повести "Кара-Бугаз".
В доме было действительно тихо, даже как-то сонно. Мария Дмитриевна весь
день пропадала в амбулатории и по больным, старушка мать сидела за
пасьянсом, а геолог редко выходил из своей комнаты. С утра он прочитывал от
доски до доски газеты, потом почти до ночи что-то быстро писал, исписывая за
день толстую общую тетрадь.
Изредка с пустынной станции доносились гудки единственного маневрового
паровоза.
Шацкий сначала дичился меня, потом привык и начал разговаривать. В этих
разговорах выяснился характер его болезни. С утра, пока Шацкий не уставал,
он был совершенно здоровым человеком и интересным собеседником. Он много
знал. Но при малейшей усталости начинался бред. В основе этого бреда лежала
маниакальная идея, но развивалась она с неумолимой логикой.
Мария Дмитриевна показала мне тетради Шацкого. Они были густо исписаны
отдельными словами. Фраз не было. Выглядело это примерно так: "Гунны,
Германия, Гогенцоллерны, гибель цивилизации", "Ливны, лукавство, лицемерие,
ложь".
Это был набор слов на одну какую-нибудь букву. Но изредка в нем можно
было уловить намеки на смысл.
Когда я работал, Шацкий никогда не мешал мне и даже по соседней комнате
ходил на цыпочках.
История его болезни описана в "Кара-Бугазе". Во время геологической
экспедиции в Среднюю Азию он попал в плен к басмачам. Его вместе с
остальными пленными каждый день выводили на расстрел. Но Шацкому везло.
Когда расстреливали по счету каждого пятого, он оказывался третьим, когда
каждого второго, он оказывался первым. Он уцелел, но сошел с ума. Сестра с
трудом отыскала его в Красноводске, где он жил в разбитом товарном вагоне.
Каждый день к вечеру Шацкий ходил на ливенскую почту и сдавал заказное
письмо в Совет Народных Комиссаров. По просьбе Марии Дмитриевны начальник
почты эти письма в Москву не отправлял, а возвращал ей, и она их сжигала.
Меня интересовало, что пишет Шацкий в этих своих донесениях. Вскоре я это
узнал.
Как-то вечером он вошел ко мне, когда я лежал и читал. Мои туфли стояли
около койки, носками к середине комнаты.
- Никогда так не ставьте туфли, - сердито сказал Шацкий. - Это опасно.
- Почему?
- Сейчас узнаете.
Он вышел и через минуту принес мне лист бумаги.
- Прочтите! - сказал он. - Когда кончите, то постучите мне в стенку. Я
приду и, если вы чего-нибудь не поняли, объясню.
Он ушел. Я начал читать:
"В Совет Народных Комиссаров. Неоднократно я предупреждал Совет Народных
Комиссаров о приближении грозной опасности, сулящей гибель нашей стране.
Всем известно, что в геологических пластах заключена мощная материальная
энергия (как, например, в каменном угле, нефти, сланце). Человек научился
освобождать эту энергию и использовать ее.
Но мало кто знает, что в этих же пластах спрессована и психическая
энергия тех эпох, когда эти пласты слагались.
Город Ливны стоит на самых мощных в Европе толщах девонского известняка.
В девонский период на земле только что зарождалось сумеречное сознание,
жестокое, лишенное малейших признаков человечности. Тусклый мозг панцирных
рыб был тогда преобладающим.
Эта зачаточная психическая энергия сконцентрировалась в
моллюсках-аммонитах. Окаменелы