тем, что он приедет. Ожидание. Нет предела доброте ее
сердца. Письма превратились в действительность. Снова витые свечи. В ином
качестве. Ноты. Полотенце с дубовыми листьями. Рояль. Березовый дым.
Настройщик, - все чехи хорошие музыканты. Закутанный до глаз. Все ясно!"
Вот то, что можно с большой натяжкой назвать планом этого рассказа. Если
прочесть эту запись, не зная рассказа, то станет понятно, что это хотя и
медленное и неясное, но упорное нащупывание темы и сюжета.
Что же происходит с самыми точными, продуманными и выверенными
писательскими планами? Правду сказать, жизнь у них большей частью короткая.
Как только в начатой вещи появляются люди и как только эти люди по воле
автора оживают, они тотчас же начинают сопротивляться плану и вступают с ним
в борьбу. Вещь начинает развиваться по своей внутренней логике, толчок для
которой дал, конечно, писатель. Герои действуют так, как это соответствует
их характеру, несмотря на то, что творцом этих характеров является писатель.
Если же писатель заставит героев действовать не по возникшей внутренней
логике, если он силой вернет их в рамки плана, то герои начнут мертветь,
превращаясь в ходячие схемы, в роботов.
Эту мысль очень просто высказал Лев Толстой.
Кто-то из посетителей Ясной Поляны обвинил Толстого в том, что он жестоко
поступил с Анной Карениной, заставив ее броситься под поезд.
Толстой улыбнулся и ответил:
- Это мнение напоминает мне случай с Пушкиным. Однажды он сказал
какому-то из своих приятелей: "Представь, какую штуку удрала со мной
Татьяна. Она замуж вышла. Этого я никак не ожидал от нее". То же самое и я
могу сказать про Анну Каренину. Вообще герои и героини мои делают иногда
такие штуки, каких я не желал бы! Они делают то, что должны делать в
действительной жизни и как бывает в действительной жизни, а не то, что мне
хочется.
Все писатели хорошо знают эту неподатливость героев. "Я в самом разгаре
работы, - говорил Алексей Николаевич Толстой, - не знаю, что скажет герой
через пять минут. Я слежу за ним с удивлением".
Случается, что второстепенный герой вытесняет остальных, сам становится
главным, поворачивает весь ход повествования и ведет его за собой.
Вещь по-настоящему, со всей силой, начинает жить в сознании писателя
только во время работы над ней. Поэтому в ломке и крушении планов нет ничего
особенного и ничего трагического.
Наоборот, это естественно и свидетельствует только о том, что подлинная
жизнь прорвалась, заполнила писательскую схему и раздвинула, и сломала своим
живым напором рамки первоначального писательского плана.
Это ни в коей мере не опорочивает план, не сводит роль писателя лишь к
тому, чтобы записывать все по подсказке жизни. Ведь жизнь образов в его
произведении обусловлена сознанием писателя, его памятью, воображением, всем
его внутренним строем.
ИСТОРИЯ ОДНОЙ ПОВЕСТИ
"ПЛАНЕТА МАРЦ"
Попытаюсь вспомнить, как возник замысел моей повести "Кара-Бугаз". Как
все это произошло?
Во времена моего детства в Киеве, на Владимирской горке над Днепром,
каждый вечер появлялся старик в пыльной шляпе со свисающими полями. Он
приносил облезлый телескоп и долго устанавливал его на трех погнутых
железных ногах.
Старика этого звали "Звездочетом" и считали итальянцем, потому что он
нарочно коверкал русские слова на иностранны
сердца. Письма превратились в действительность. Снова витые свечи. В ином
качестве. Ноты. Полотенце с дубовыми листьями. Рояль. Березовый дым.
Настройщик, - все чехи хорошие музыканты. Закутанный до глаз. Все ясно!"
Вот то, что можно с большой натяжкой назвать планом этого рассказа. Если
прочесть эту запись, не зная рассказа, то станет понятно, что это хотя и
медленное и неясное, но упорное нащупывание темы и сюжета.
Что же происходит с самыми точными, продуманными и выверенными
писательскими планами? Правду сказать, жизнь у них большей частью короткая.
Как только в начатой вещи появляются люди и как только эти люди по воле
автора оживают, они тотчас же начинают сопротивляться плану и вступают с ним
в борьбу. Вещь начинает развиваться по своей внутренней логике, толчок для
которой дал, конечно, писатель. Герои действуют так, как это соответствует
их характеру, несмотря на то, что творцом этих характеров является писатель.
Если же писатель заставит героев действовать не по возникшей внутренней
логике, если он силой вернет их в рамки плана, то герои начнут мертветь,
превращаясь в ходячие схемы, в роботов.
Эту мысль очень просто высказал Лев Толстой.
Кто-то из посетителей Ясной Поляны обвинил Толстого в том, что он жестоко
поступил с Анной Карениной, заставив ее броситься под поезд.
Толстой улыбнулся и ответил:
- Это мнение напоминает мне случай с Пушкиным. Однажды он сказал
какому-то из своих приятелей: "Представь, какую штуку удрала со мной
Татьяна. Она замуж вышла. Этого я никак не ожидал от нее". То же самое и я
могу сказать про Анну Каренину. Вообще герои и героини мои делают иногда
такие штуки, каких я не желал бы! Они делают то, что должны делать в
действительной жизни и как бывает в действительной жизни, а не то, что мне
хочется.
Все писатели хорошо знают эту неподатливость героев. "Я в самом разгаре
работы, - говорил Алексей Николаевич Толстой, - не знаю, что скажет герой
через пять минут. Я слежу за ним с удивлением".
Случается, что второстепенный герой вытесняет остальных, сам становится
главным, поворачивает весь ход повествования и ведет его за собой.
Вещь по-настоящему, со всей силой, начинает жить в сознании писателя
только во время работы над ней. Поэтому в ломке и крушении планов нет ничего
особенного и ничего трагического.
Наоборот, это естественно и свидетельствует только о том, что подлинная
жизнь прорвалась, заполнила писательскую схему и раздвинула, и сломала своим
живым напором рамки первоначального писательского плана.
Это ни в коей мере не опорочивает план, не сводит роль писателя лишь к
тому, чтобы записывать все по подсказке жизни. Ведь жизнь образов в его
произведении обусловлена сознанием писателя, его памятью, воображением, всем
его внутренним строем.
ИСТОРИЯ ОДНОЙ ПОВЕСТИ
"ПЛАНЕТА МАРЦ"
Попытаюсь вспомнить, как возник замысел моей повести "Кара-Бугаз". Как
все это произошло?
Во времена моего детства в Киеве, на Владимирской горке над Днепром,
каждый вечер появлялся старик в пыльной шляпе со свисающими полями. Он
приносил облезлый телескоп и долго устанавливал его на трех погнутых
железных ногах.
Старика этого звали "Звездочетом" и считали итальянцем, потому что он
нарочно коверкал русские слова на иностранны