. Как было бы хорошо,
если бы дневник наш„лся где-нибудь на улице или его удалось бы украсть у
Пиррисона без сложнейших и неверных комбинаций, без суеты, подслушиванья,
без необходимости собирать в комок свою волю и щурить для зоркости глаза.
Боль медленно проходила. Он вспомнил керченские ночи, когда решил убить
Пиррисона.
"Это бесполезно, - подумал он теперь. - Таких людей надо уничтожать
организованным порядком, а не поодиночке."
Разговор с Нелидовой был поручен Батурину. Батурин предложил вместо себя
Берга, но капитан был неумолим.
- Вы не вентите, - в этом деле нужна тонкость... Кому ж, как не вам.
Как ей сказать? До сих пор Батурин не знал толком, как она относится к
Пиррисону, - женщина может прогнать и любить. Сл„зы е„ в Керчи, детский е„
ответ, что она плачет "просто так", были загадочны. Он вспомнил слова
Нелидовой - "он убь„т вас прежде, чем вы успеете пошевелиться" - и
подумал, что револьвер бер„т не зря.
В соседней комнате ужинали. Приш„л Шевчук, - русые усы его были мокрые от
вина. Он заш„л для храбрости в духан и был поэтому иэлишне
предупредителен. Заремба рассказал капитану о курдянке. Капитан кусал
папиросу и слушал молча, краска залила его шею, поползла к усам.
- Береги девочку, - сказал он с угрозой. - Из не„ можно сделать такую
женщину... - Капитан спохватился. - Коллонтай сделать курдянскую. Понял,
дурья твоя бышка! Только полировка нужна. Смотри, не свихнись.
Заремба почесал за ухом. Слова капитана его взволновали и обидели.
- Свихиваться мне не с руки. Пусть подучиться в Батуме, потом отправлю в
Москву, в Университет трудящихся Востока, а дальше дорога открытая. Верно,
товарищ Кравченко?
- Ну, п„с с тобой. В Москве мы тебе поможем.
Нелидова примолкла. Из-под опущенных ресниц она осторожно разглядывала
капитана. Этот шутить не любил. Крутой, определ„нный, как жирная черта,
провед„нная по линейке: две точки и прямая. Две точки - рожденье и смерть,
прямая - жизнь. Но капитан улыбнулся, и сразу показалось, что за столом
сидит мальчишка, дожидающийся, чтобы кто-нибудь сказал глупость, после
чего можно прыснуть со смеху. Кепка, сдвинутая на ухо, говорил о смелости,
отпетой голове. В капитансклм возрасте это было странно. Поражало Нелидову
и любопытство капитана. Казалось, нет в мире вещей, которые он считал бы
не заслуживающими внимания. Вот и теперь он был в восторге от Тифлиса, от
здешнего богатства. К этому богатству он причислял вс„ - и фрукты, и
ковры, и кукурузу, и руды, и горные реки, и даже Сионский собор и могилу
Грибоедова. Его занимала мысль об устройстве в Москве больщой закавказской
выставки. От этой выставки, по его мнению, глаза у всех полезут на лоб и в
истории Союза будет открыта новая страница.
Берг ходил по комнате в светлом возбуждении. Тифлис он называл пушкинским
городом. Судьба Пушкина была, по его словам, особенно приметна здесь, в
Тифлисе.Он мечтал, что завтра же достанет "Путешествие в Эрзрум" и будет
медленно, фраза за фразой его перечитывать. Глан был спокоен, - перемена
мест ещ„ усиливала оющий п„стрый тон его жизни, но не казалась событием.
На следующий день утром Батурин пош„л с Нелидовой в Ботанический сад.
- Надо поговорить, - сказал он ей коротко.
Нелидова посмотрела на него с укором. До сада шли молча. Лицо е„ опять
стало холодным и бледным, как в Керчи.
В саду остановились на висячем мосту, над водопадом. На турецком кладбище
рыдали женщины. Из-за гор ползли тугие облака.
- Ну, говорите, - промолвила
если бы дневник наш„лся где-нибудь на улице или его удалось бы украсть у
Пиррисона без сложнейших и неверных комбинаций, без суеты, подслушиванья,
без необходимости собирать в комок свою волю и щурить для зоркости глаза.
Боль медленно проходила. Он вспомнил керченские ночи, когда решил убить
Пиррисона.
"Это бесполезно, - подумал он теперь. - Таких людей надо уничтожать
организованным порядком, а не поодиночке."
Разговор с Нелидовой был поручен Батурину. Батурин предложил вместо себя
Берга, но капитан был неумолим.
- Вы не вентите, - в этом деле нужна тонкость... Кому ж, как не вам.
Как ей сказать? До сих пор Батурин не знал толком, как она относится к
Пиррисону, - женщина может прогнать и любить. Сл„зы е„ в Керчи, детский е„
ответ, что она плачет "просто так", были загадочны. Он вспомнил слова
Нелидовой - "он убь„т вас прежде, чем вы успеете пошевелиться" - и
подумал, что револьвер бер„т не зря.
В соседней комнате ужинали. Приш„л Шевчук, - русые усы его были мокрые от
вина. Он заш„л для храбрости в духан и был поэтому иэлишне
предупредителен. Заремба рассказал капитану о курдянке. Капитан кусал
папиросу и слушал молча, краска залила его шею, поползла к усам.
- Береги девочку, - сказал он с угрозой. - Из не„ можно сделать такую
женщину... - Капитан спохватился. - Коллонтай сделать курдянскую. Понял,
дурья твоя бышка! Только полировка нужна. Смотри, не свихнись.
Заремба почесал за ухом. Слова капитана его взволновали и обидели.
- Свихиваться мне не с руки. Пусть подучиться в Батуме, потом отправлю в
Москву, в Университет трудящихся Востока, а дальше дорога открытая. Верно,
товарищ Кравченко?
- Ну, п„с с тобой. В Москве мы тебе поможем.
Нелидова примолкла. Из-под опущенных ресниц она осторожно разглядывала
капитана. Этот шутить не любил. Крутой, определ„нный, как жирная черта,
провед„нная по линейке: две точки и прямая. Две точки - рожденье и смерть,
прямая - жизнь. Но капитан улыбнулся, и сразу показалось, что за столом
сидит мальчишка, дожидающийся, чтобы кто-нибудь сказал глупость, после
чего можно прыснуть со смеху. Кепка, сдвинутая на ухо, говорил о смелости,
отпетой голове. В капитансклм возрасте это было странно. Поражало Нелидову
и любопытство капитана. Казалось, нет в мире вещей, которые он считал бы
не заслуживающими внимания. Вот и теперь он был в восторге от Тифлиса, от
здешнего богатства. К этому богатству он причислял вс„ - и фрукты, и
ковры, и кукурузу, и руды, и горные реки, и даже Сионский собор и могилу
Грибоедова. Его занимала мысль об устройстве в Москве больщой закавказской
выставки. От этой выставки, по его мнению, глаза у всех полезут на лоб и в
истории Союза будет открыта новая страница.
Берг ходил по комнате в светлом возбуждении. Тифлис он называл пушкинским
городом. Судьба Пушкина была, по его словам, особенно приметна здесь, в
Тифлисе.Он мечтал, что завтра же достанет "Путешествие в Эрзрум" и будет
медленно, фраза за фразой его перечитывать. Глан был спокоен, - перемена
мест ещ„ усиливала оющий п„стрый тон его жизни, но не казалась событием.
На следующий день утром Батурин пош„л с Нелидовой в Ботанический сад.
- Надо поговорить, - сказал он ей коротко.
Нелидова посмотрела на него с укором. До сада шли молча. Лицо е„ опять
стало холодным и бледным, как в Керчи.
В саду остановились на висячем мосту, над водопадом. На турецком кладбище
рыдали женщины. Из-за гор ползли тугие облака.
- Ну, говорите, - промолвила