дил, вскриривал: "Эх, Самара!" - и начинал выбиваьть
такую бешенную дробь, изредка приседая и хлопая ладонью по полу, что у
матросов захватывало дух. С Гланом состязался боцман Бондарь, тяж„лый и
черноусый, - большой любитель пляски и пения. Норвежца танцы приводили в
детское восхищение. Он хлопал в ладоши и покрикивал в такт:
- Го-го-го, га-га-га...
Нелидова стала проще. В свитере она казалась девочкой. Плаванье ей
нравилось. Просыпаясь, она тихо стучала в стенку каюты над головою Глана и
спрашивала:
- Неужели вы ещ„ спите?
Глан прикидывался спящим и начинал страшно храпеть, сотрясая каюту.
Вставать никто не хотел. Долго ещ„ лежали, переговариваясь через стенку,
потом Глан прыгал, как медведь вниз на все четыре лапы, и ш„л мыться -
мохнатый и маленький.
Умываясь около камбуза, он рассказывал кокам китайские анекдоты и
показвал несложные фокусы, - жал кулак, и из него натекало полстакана
воды. Коки крутили головой и удивлялись: ловкий какой человек! Глана сразу
и крепко полюбили на пароходе. Матросы величали его по имени-отчеству:
Наум Львович - и вели разговоры о многочисленных видах чеч„тки:
ростовской, одесской, самарской, орловской и других, показывая иногда
замысловатые колена.
Батурин начал писать. Пока получалось что-то неясное о морях, о великой
л„гкости исцеления, когда земная тяжесть переста„т давить на плечи и
смерть кажется такой же нестрашной, как песня, осень, как сама жизнь.
Берг замечал, что Батурин пишет, но ничего не спрашивал. Самый процесс
писания он считал вещью более интимной, чем любовь, чем самые сокровенные
тайны, в которых не всегда признаются даже себе. Можно говорить только о
готовых вещах, когда они отомрут и отпадут от писателя. Пока не перерезана
пуповина, о вещи нельзя ни спрашивать, ни рассказывать, - эту идею Берг
изредка развивал, сравнивая процесс писания с беременностью. Вещи,
прочитанные в неоконченном виде, он называл "выкидашами" и сулил им
судьбу мертворожд„нных. Батурин соглашался с ним, - для него процесс
писания был мучителен и прекрасен.
Каждое утро Батурин вставал со страхом - не стих ли шторм, но, взглянув
за окно, успокаивался: море бесновалось, вскидывая высокие гребни пены.
Значит, можно писать. Шторм длился девять дней.
О Пиррисоне и капитане не говорили. Чувство оторванности от мира,
владевшее всеми, было чудесным облегчением. Мир был отрезан ветром,
штормовым морем и тесными переборками парохода. Не могло быть ни
телеграмм, ни писем, ни встреч.
- Эх, вот так бы жить и жить, - вздыхал Глан и погружался в чтение. Читал
он Гюго "Труженники моря", некоторые фразы заучивал даже наизусть.
- Кто вы, собственно, такой? - спросил его однажды Батурин. - Вечно вы
ездите, но куда? Есть же у вас цель, какой-нибудь конечный пункт.
- Ни черта вы не понимаете, - рассердился Глан, - моя профессия -
попутчик. Вы, очевидно, думаете, что земля не шарообразная, а плоская и
Коперник дурак. Мы жив„м на шаре. Какой, к ч„рту, конечный пункт, когда у
шара вообще нет концов. Я всегда двигаюсь впер„д. Поняли? Знаете совет
Джека Лондона: "Что бы ни случилось, держите на запад". Что бы ни
случилось, я всегда покрываю пространства.
В ночь на седьмой день шторма Батурин проснулся от торопливого стука в
стену. Стучала Нелидова.
- Это вы? Что случилось?
Нелидова ответила, но он не расслышал: сотрясая палубу, гневно заревел
гудок, ему ответили гудки с других пароходов. Ночь стонала от их
тревожного и протяжного крика. Батурин поверну
такую бешенную дробь, изредка приседая и хлопая ладонью по полу, что у
матросов захватывало дух. С Гланом состязался боцман Бондарь, тяж„лый и
черноусый, - большой любитель пляски и пения. Норвежца танцы приводили в
детское восхищение. Он хлопал в ладоши и покрикивал в такт:
- Го-го-го, га-га-га...
Нелидова стала проще. В свитере она казалась девочкой. Плаванье ей
нравилось. Просыпаясь, она тихо стучала в стенку каюты над головою Глана и
спрашивала:
- Неужели вы ещ„ спите?
Глан прикидывался спящим и начинал страшно храпеть, сотрясая каюту.
Вставать никто не хотел. Долго ещ„ лежали, переговариваясь через стенку,
потом Глан прыгал, как медведь вниз на все четыре лапы, и ш„л мыться -
мохнатый и маленький.
Умываясь около камбуза, он рассказывал кокам китайские анекдоты и
показвал несложные фокусы, - жал кулак, и из него натекало полстакана
воды. Коки крутили головой и удивлялись: ловкий какой человек! Глана сразу
и крепко полюбили на пароходе. Матросы величали его по имени-отчеству:
Наум Львович - и вели разговоры о многочисленных видах чеч„тки:
ростовской, одесской, самарской, орловской и других, показывая иногда
замысловатые колена.
Батурин начал писать. Пока получалось что-то неясное о морях, о великой
л„гкости исцеления, когда земная тяжесть переста„т давить на плечи и
смерть кажется такой же нестрашной, как песня, осень, как сама жизнь.
Берг замечал, что Батурин пишет, но ничего не спрашивал. Самый процесс
писания он считал вещью более интимной, чем любовь, чем самые сокровенные
тайны, в которых не всегда признаются даже себе. Можно говорить только о
готовых вещах, когда они отомрут и отпадут от писателя. Пока не перерезана
пуповина, о вещи нельзя ни спрашивать, ни рассказывать, - эту идею Берг
изредка развивал, сравнивая процесс писания с беременностью. Вещи,
прочитанные в неоконченном виде, он называл "выкидашами" и сулил им
судьбу мертворожд„нных. Батурин соглашался с ним, - для него процесс
писания был мучителен и прекрасен.
Каждое утро Батурин вставал со страхом - не стих ли шторм, но, взглянув
за окно, успокаивался: море бесновалось, вскидывая высокие гребни пены.
Значит, можно писать. Шторм длился девять дней.
О Пиррисоне и капитане не говорили. Чувство оторванности от мира,
владевшее всеми, было чудесным облегчением. Мир был отрезан ветром,
штормовым морем и тесными переборками парохода. Не могло быть ни
телеграмм, ни писем, ни встреч.
- Эх, вот так бы жить и жить, - вздыхал Глан и погружался в чтение. Читал
он Гюго "Труженники моря", некоторые фразы заучивал даже наизусть.
- Кто вы, собственно, такой? - спросил его однажды Батурин. - Вечно вы
ездите, но куда? Есть же у вас цель, какой-нибудь конечный пункт.
- Ни черта вы не понимаете, - рассердился Глан, - моя профессия -
попутчик. Вы, очевидно, думаете, что земля не шарообразная, а плоская и
Коперник дурак. Мы жив„м на шаре. Какой, к ч„рту, конечный пункт, когда у
шара вообще нет концов. Я всегда двигаюсь впер„д. Поняли? Знаете совет
Джека Лондона: "Что бы ни случилось, держите на запад". Что бы ни
случилось, я всегда покрываю пространства.
В ночь на седьмой день шторма Батурин проснулся от торопливого стука в
стену. Стучала Нелидова.
- Это вы? Что случилось?
Нелидова ответила, но он не расслышал: сотрясая палубу, гневно заревел
гудок, ему ответили гудки с других пароходов. Ночь стонала от их
тревожного и протяжного крика. Батурин поверну