ову, он скрипнул зубами и
прошептал:
- Ч„рт...
Это было похоже на странную насмешку. Лизи была Валей. В ней было как и в
Вале, для рядовой проститутки было слишком много теплоты и боли. Та же
л„гкая походка, так же косо и ч„тко срезаны волосы на щеке. Так же робко,
как Валя - Батурина, она взяла за руку маклака Бира, румяного негодяя со
скрипучим портфелем. Бир был Пиррисоном.
В антракте Батурин вышел на улицу и курил, прислонившись к фонарному
столбу. Он хотел уйти, но после звонка вернулся в зал.
До конца спектакля он сидел с каменным побледневшим лицом. Однажды
Нелидова посмотрела в его сторону и, казалось, узнала: она уронила горящую
папиросу и прижала е„ каблуком лаковой туфли.
После спектакля Батурин пош„л к морю и выкупался с пристани. Ему хотелось
ещ„ большей свежести, почти холода. Казалось, что из него выветривается
длительная болезнь, очищается застоявшаяся тяж„лая кровь.
Из порта он пош„л к Нелидовой. Несколько раз он про себя позвал Валю, и
прежняя ч„рная тяжесть сменилась л„гкими слезами. Батурин сдержал их,
глотнул воздух. Он не мог понять, что с ним происходит. Боль очищалась от
мути. Широкая печаль залила сердце, и он подумал, как много в мире обиды,
невысказанной тоски и гнева. Валя была с ним, казалось, он держал е„ узкую
ладонь. Она говорила ему, что вс„ пройд„т и стоит жить, чтобы щуриться от
ослепительного солнца.
Он открыл чугунную калитку. В окне был слабый свет, ветер надувал
занавески. Батурин хотел окликнуть Нелидову, но вспомнил, что не знает е„
имени. Он постучал о раму окна. Нелидова отд„рнула занавеску, наклонилась
и несколько секунд смотрела на него.
- Я жду давно, - сказала она, и Батурин заметил е„ сухие и яркие губы. -
Входите.
В комнате было тесно и странно: она напоминала кладовую антиквара. Свет
лампы падал ж„лтыми полосами на яркие старые шали, на мятый ш„лк, и
разбросанные всюду книги.
Нелидова села в тени на диване. Батурин - на подоконнике. Он отодвинул
стакан с осыпавшимися цветами. Они пахли тлением, ж„лтой застоявшейся
водой.
- Как душно, - медленно сказал Батурин, разглядывая свои т„мные от загара
руки. - Я только что купался в море. Жаль, что люди не могут менять кожу,
как змеи... У меня желание содрать с себя кожу и вымыть л„гкие, сердце,
мозги холодной водой. Понимаете, такой наростающий внутренний жар. Его
очень трудно терпеть...
Он говорил, как бы для себя, забыв, что он не один. Голос его звучал
глухо, он часто останавливался и задумывался. Нелидова сидела неподвижно.
- Но дело не в этом, - продолжал Батурин. - Рано ещ„ подводить итог. Его
подвед„м не мы, а помните, как у Киплинга, - смерть, когда вычеркнет нас
красным карандашом из списка живых. Киплинг писал прекрасные баллады - я
помню одну: о человеке, попавшем в ад. Там сказано так:
И Тамплинсон взглянул впер„д
И увидал в ночи
Звезды замученной в аду,
Кровавые лучи.
И Тамплинсон взглянул назад
И увидал сквозь бред
Звезды замученной в аду,
Молочно-белый свет...
- Да вот. - Батурин не отрывал взгляд от своих рук. - Читаешь сотни книг
- и вдруг будто горячий ветер ударит в голову. Так и теперь. Я ничего не
читал страшнее этих строчек. Я повторяю их часто и вспоминаю о ней...
"Звезды замученной в аду, молочно-белый цвет..." В этих словах есть
большая горечь. Они человечны, эти слова, они разрывают сердце. Нельзя
говорить о сентиментальности, как думает Берг. Я - не немецкая бонна. Я
пережил вс„ это. И Киплинг был совсем не сентиментальный брита
прошептал:
- Ч„рт...
Это было похоже на странную насмешку. Лизи была Валей. В ней было как и в
Вале, для рядовой проститутки было слишком много теплоты и боли. Та же
л„гкая походка, так же косо и ч„тко срезаны волосы на щеке. Так же робко,
как Валя - Батурина, она взяла за руку маклака Бира, румяного негодяя со
скрипучим портфелем. Бир был Пиррисоном.
В антракте Батурин вышел на улицу и курил, прислонившись к фонарному
столбу. Он хотел уйти, но после звонка вернулся в зал.
До конца спектакля он сидел с каменным побледневшим лицом. Однажды
Нелидова посмотрела в его сторону и, казалось, узнала: она уронила горящую
папиросу и прижала е„ каблуком лаковой туфли.
После спектакля Батурин пош„л к морю и выкупался с пристани. Ему хотелось
ещ„ большей свежести, почти холода. Казалось, что из него выветривается
длительная болезнь, очищается застоявшаяся тяж„лая кровь.
Из порта он пош„л к Нелидовой. Несколько раз он про себя позвал Валю, и
прежняя ч„рная тяжесть сменилась л„гкими слезами. Батурин сдержал их,
глотнул воздух. Он не мог понять, что с ним происходит. Боль очищалась от
мути. Широкая печаль залила сердце, и он подумал, как много в мире обиды,
невысказанной тоски и гнева. Валя была с ним, казалось, он держал е„ узкую
ладонь. Она говорила ему, что вс„ пройд„т и стоит жить, чтобы щуриться от
ослепительного солнца.
Он открыл чугунную калитку. В окне был слабый свет, ветер надувал
занавески. Батурин хотел окликнуть Нелидову, но вспомнил, что не знает е„
имени. Он постучал о раму окна. Нелидова отд„рнула занавеску, наклонилась
и несколько секунд смотрела на него.
- Я жду давно, - сказала она, и Батурин заметил е„ сухие и яркие губы. -
Входите.
В комнате было тесно и странно: она напоминала кладовую антиквара. Свет
лампы падал ж„лтыми полосами на яркие старые шали, на мятый ш„лк, и
разбросанные всюду книги.
Нелидова села в тени на диване. Батурин - на подоконнике. Он отодвинул
стакан с осыпавшимися цветами. Они пахли тлением, ж„лтой застоявшейся
водой.
- Как душно, - медленно сказал Батурин, разглядывая свои т„мные от загара
руки. - Я только что купался в море. Жаль, что люди не могут менять кожу,
как змеи... У меня желание содрать с себя кожу и вымыть л„гкие, сердце,
мозги холодной водой. Понимаете, такой наростающий внутренний жар. Его
очень трудно терпеть...
Он говорил, как бы для себя, забыв, что он не один. Голос его звучал
глухо, он часто останавливался и задумывался. Нелидова сидела неподвижно.
- Но дело не в этом, - продолжал Батурин. - Рано ещ„ подводить итог. Его
подвед„м не мы, а помните, как у Киплинга, - смерть, когда вычеркнет нас
красным карандашом из списка живых. Киплинг писал прекрасные баллады - я
помню одну: о человеке, попавшем в ад. Там сказано так:
И Тамплинсон взглянул впер„д
И увидал в ночи
Звезды замученной в аду,
Кровавые лучи.
И Тамплинсон взглянул назад
И увидал сквозь бред
Звезды замученной в аду,
Молочно-белый свет...
- Да вот. - Батурин не отрывал взгляд от своих рук. - Читаешь сотни книг
- и вдруг будто горячий ветер ударит в голову. Так и теперь. Я ничего не
читал страшнее этих строчек. Я повторяю их часто и вспоминаю о ней...
"Звезды замученной в аду, молочно-белый цвет..." В этих словах есть
большая горечь. Они человечны, эти слова, они разрывают сердце. Нельзя
говорить о сентиментальности, как думает Берг. Я - не немецкая бонна. Я
пережил вс„ это. И Киплинг был совсем не сентиментальный брита