кун. Говори адрес." Я даже
испугался. " Он жив„т секретно, - сказал я, - я не могу никому, боже меня
избави, сказать его адрес, но я могу позвать его, он прид„т куда-нибудь,
ну в сад, в пивную, куда надо, если он захочет прийти и поговорить с
тобой." Она смотрела на меня, как кошка. "Что-то ты крутишь, старик вместе
с ним", - так она сказала. Потом она дала мне два рубля и
говорит:"Соловейчик, милый, найди его и скажи, что я буду ждать его
сегодня вечером в шесть часов в городском саду на музыке". Теперь вы
имеете случай узнать вс„, что хотите. Девушке стало совестно. Я вам
говорил - они обе хорошие, а что делать, если жизнь вышла так, что
пришлось идти на асфальт."
Соловейчик получил мзду и уш„л возбужд„нный - это дело ему нравилось.
Чуть„м пожившего человека он догадывался, что Батурин что-то скрывает, что
дело гораздо важнее, чем кажется. Свои мысли он закончил восклицанием:
- Молодое дело. Ой, горячие люди, горячие люди!
Батурин долго брился, часто откладывая бритву и задумывался, глядя в
зеркало, наконец поймал себя на мысли, что надо переодеться, надеть синий
тонкий костюм: в н„м он молодел, синева хорошо оттеняла бледность лица с
морщинками около губ.
-"Это нужно для дела" - подумал он, стараясь увильнуть, но тотчас же
уличил себя и сказал громко:
- Вот сволочь!
Ругательство это относилось к самому себе. Он вспомнил глаза Зинки, как
бы искуственно удлин„нные, ш„пот - "вот вы какой", и у него заколотилось
сердце. "Сколько ей лет?" - подумал он и решил, что года двадцать три -
двадцать четыре.
Костюм он надел синий, вышел на улицу без кепки, т„плый ветер пригладил
его волосы. Он взглянул на себя в зеркальное стекло магазина и внезапно
ощутил, что стал гибче, свежее, что полон мальчишеского задора.
Насмешливая и явно искусственная мысль об омоложении, проскочившая в
мозгу, была данью застарелой привычке. Чувство молодости, ветра, то
чувство, что, не задумываясь можно определить как начало подлинного
счастья, билось в теле, как сердце.
В саду, в горах листвы сверкали белые небольшие лампочки, - было похоже
на иллюминацию. Запах духов и политых дорожек был совершенно южный,
немыслимый на севере. Полосы зел„ного света, ч„рные кущи деревьев и
звенящее, вс„ нарастающее пение скрипки вызывали ощущение печального и
свежего отдыха.
На скамейке у фонаря, светившего с высоты шипящей звездой, сидела Зина.
Батурин остановился и смотрел на не„ пораж„нный.
Она была бледна от света фонаря. В небрежной е„ позе, в том, как она
устало откинулась на спинку скамейки и глядела в темноту кустов,
задумавшись о ч„м-то, было нечто необычное, заставившее Батурина простоять
в тени несколько минут.
Он растерялся. Если бы его спросили, что он ощущал, глядя тогда на не„,
он, очевидно, ответил бы несвязно и глухо о цветении, полном терпкости и
порыва.
Она раздраж„нно похлопывала перчаткой по открытому колену. Короткий
шуршащий английский плащ не скрывал е„ л„гких ног в ш„лковых серых чулках.
Поля маленькой шляпы затеняли глаза, но Батурин знал, как ярко блестят они
нетерпением и смутной бушующей болью. Были видны на щеке косо и ч„тко
подрезанные блестящие волосы.
"Неужели она проститутка?"
То, что он видел, - эта молодая и печальная женщина, Зинка с асфальта, -
было невозможно, таило в себе начало почти чудесной перемены.
Батурин медленно подош„л. Она встала.
- Наконец вы пришли, - сказала она с л„гким упр„ком, и Батурин не узнал
е„ голос - так он был чист. - А я боялась, что н
испугался. " Он жив„т секретно, - сказал я, - я не могу никому, боже меня
избави, сказать его адрес, но я могу позвать его, он прид„т куда-нибудь,
ну в сад, в пивную, куда надо, если он захочет прийти и поговорить с
тобой." Она смотрела на меня, как кошка. "Что-то ты крутишь, старик вместе
с ним", - так она сказала. Потом она дала мне два рубля и
говорит:"Соловейчик, милый, найди его и скажи, что я буду ждать его
сегодня вечером в шесть часов в городском саду на музыке". Теперь вы
имеете случай узнать вс„, что хотите. Девушке стало совестно. Я вам
говорил - они обе хорошие, а что делать, если жизнь вышла так, что
пришлось идти на асфальт."
Соловейчик получил мзду и уш„л возбужд„нный - это дело ему нравилось.
Чуть„м пожившего человека он догадывался, что Батурин что-то скрывает, что
дело гораздо важнее, чем кажется. Свои мысли он закончил восклицанием:
- Молодое дело. Ой, горячие люди, горячие люди!
Батурин долго брился, часто откладывая бритву и задумывался, глядя в
зеркало, наконец поймал себя на мысли, что надо переодеться, надеть синий
тонкий костюм: в н„м он молодел, синева хорошо оттеняла бледность лица с
морщинками около губ.
-"Это нужно для дела" - подумал он, стараясь увильнуть, но тотчас же
уличил себя и сказал громко:
- Вот сволочь!
Ругательство это относилось к самому себе. Он вспомнил глаза Зинки, как
бы искуственно удлин„нные, ш„пот - "вот вы какой", и у него заколотилось
сердце. "Сколько ей лет?" - подумал он и решил, что года двадцать три -
двадцать четыре.
Костюм он надел синий, вышел на улицу без кепки, т„плый ветер пригладил
его волосы. Он взглянул на себя в зеркальное стекло магазина и внезапно
ощутил, что стал гибче, свежее, что полон мальчишеского задора.
Насмешливая и явно искусственная мысль об омоложении, проскочившая в
мозгу, была данью застарелой привычке. Чувство молодости, ветра, то
чувство, что, не задумываясь можно определить как начало подлинного
счастья, билось в теле, как сердце.
В саду, в горах листвы сверкали белые небольшие лампочки, - было похоже
на иллюминацию. Запах духов и политых дорожек был совершенно южный,
немыслимый на севере. Полосы зел„ного света, ч„рные кущи деревьев и
звенящее, вс„ нарастающее пение скрипки вызывали ощущение печального и
свежего отдыха.
На скамейке у фонаря, светившего с высоты шипящей звездой, сидела Зина.
Батурин остановился и смотрел на не„ пораж„нный.
Она была бледна от света фонаря. В небрежной е„ позе, в том, как она
устало откинулась на спинку скамейки и глядела в темноту кустов,
задумавшись о ч„м-то, было нечто необычное, заставившее Батурина простоять
в тени несколько минут.
Он растерялся. Если бы его спросили, что он ощущал, глядя тогда на не„,
он, очевидно, ответил бы несвязно и глухо о цветении, полном терпкости и
порыва.
Она раздраж„нно похлопывала перчаткой по открытому колену. Короткий
шуршащий английский плащ не скрывал е„ л„гких ног в ш„лковых серых чулках.
Поля маленькой шляпы затеняли глаза, но Батурин знал, как ярко блестят они
нетерпением и смутной бушующей болью. Были видны на щеке косо и ч„тко
подрезанные блестящие волосы.
"Неужели она проститутка?"
То, что он видел, - эта молодая и печальная женщина, Зинка с асфальта, -
было невозможно, таило в себе начало почти чудесной перемены.
Батурин медленно подош„л. Она встала.
- Наконец вы пришли, - сказала она с л„гким упр„ком, и Батурин не узнал
е„ голос - так он был чист. - А я боялась, что н