в нужнике, жена ослепла, и плачет, и
плачет, - у нас деникинцы убили мальчика. Он был один, он был первенец.
Нельзя сказать, что просто убили - они раздели его на Садовой и били
шамполами. Потом он три дня лежал на кровати, ничего не говорил и умер.
Доктор говорит: "Он задавился кровью, кровь набралась в л„гкие, они отбили
ему л„гкие шомполами".
Мальчик умер. За что, я спрашиваю всех! Одна забота, чтобы жила жена, -
она мне родила этого мальчика. Она мучилась со мною всю эту проклятую
жизнь. Куда ей пойти, если я не зароботаю рубль в день?
Тогда я пош„л к офицерам и говорил:" Господа офицеры, у вас есть свой бог
и своя совесть, - за что вы убили моего мальчика?" -"Вышла небольшая
ошибка", - сказал один, он был в лайковых перчатках. "Какая ошибка?" -
спрашиваю я. " А ошиька та, что он ещ„ не был большевиком, но очень
свободно мог им быть. Иди, говорит, жалуйся Нахамкесу. Мы м„ртвых не
воскрешаем. Чего ты приш„л?"
Соловейчик прижал к глазам рукав рыжего пальто.
" Иди, говорит. Чего ты приш„л? Чего ты приш„л?" - "Господин офицер, -
сказал я ему. - Счастливая ваша мать, что имеет такого замечательного
сына." А сын, мальчик мой, разве это собака? Я спрашиваю всех. Разве на
смерть мы его растили? Когда он кашлял коклюшем, я потел от страха, -
думал - он задавится мокротой, я считал каждый волос на его голове,
мальчик мой...
Соловейчик заплакал. Вошла Добэ.
- Не плачьте, старик, - сказала она басом. - Может, ему теперь лучше, чем
здесь, на земле. Просите у бога смерти. Чем так мучиться, лучше
скоропостижно умереть. Как жить, когда у человека вынули сердце."
- Что бог, бог! - закричал Соловейчик. - Что вы приста„те ко мне со своим
богом! Где он был, когда били шомполами моего мальчика и Афанасий прибежал
на двор и крикнул:"Соловейчик, Витю вашего убивают!" Зачем он, этот ваш
замечательный бог, позволил ему в тот день выйти на улицу? У бога одна
забота, - он спит и думает о вашем счастье, евреи. Только и вы, Добэ, вс„
жив„те, я вижу, на помойке и счастье увидите, как свою задницу, извините
меня. Кому бог продал ваше счастье и за какую цену. Чего он не сж„г огн„м
тех негодяев? А они, эти добрые женщины, бегают по дворам и рассказывают о
боге. Тьфу!
Соловейчик плюнул.
- Уймись, старик! - закричала Добэ и отшатнулась. - Чего ты зов„шь
несчастье на свою голову и на мой дом! Замолчи, старик!
- Я уже молчу, Добэ. Простите меня, вы хорошая женщина. Но как я могу
спокойно разговаривать с людьми?
Добэ подняла с пола его шляпу, надела ему на голову, похлопала по спине.
- Ну как-нибудь мы дожив„м.
- Дожив„м, - скорбно согласился Соловейчик. - А теперь я пойду.
Он назначил Батурину встречу в пивной "Мамаша", куда он должен был
привести двух девиц, и уш„л, вытирая глаза коричневым клетчатым платком.
Батурин пош„л бродить по городу, вышел к реке. Скрежетал разводной мост,
и ж„лтая вода мыла красные днища пароходов. Насупленный день враждебно
смотрел на город из-за Дона, откуда дул ветер. Во взгляде этого дня была
холодная скука.
Хотелось вечера, когда изгнанные краски - ч„рная и золотая - ночь и огни
- вернуться на землю. И вечер приш„л. Он вяло протащился по улицам и
переулкам, зажигая скупые огни. С первыми фонарями на Дону, прокашлявшись,
прогудел морской пароход. По гудку, по его радостной дрожи можно было
догадаться, что пароход отходит в Ялту, Севастополь, к городам, созданным
для веселья, солнца, запахов моря, для прекрасных женщин.
Когда совсем стемнело, Батурин пош„
плачет, - у нас деникинцы убили мальчика. Он был один, он был первенец.
Нельзя сказать, что просто убили - они раздели его на Садовой и били
шамполами. Потом он три дня лежал на кровати, ничего не говорил и умер.
Доктор говорит: "Он задавился кровью, кровь набралась в л„гкие, они отбили
ему л„гкие шомполами".
Мальчик умер. За что, я спрашиваю всех! Одна забота, чтобы жила жена, -
она мне родила этого мальчика. Она мучилась со мною всю эту проклятую
жизнь. Куда ей пойти, если я не зароботаю рубль в день?
Тогда я пош„л к офицерам и говорил:" Господа офицеры, у вас есть свой бог
и своя совесть, - за что вы убили моего мальчика?" -"Вышла небольшая
ошибка", - сказал один, он был в лайковых перчатках. "Какая ошибка?" -
спрашиваю я. " А ошиька та, что он ещ„ не был большевиком, но очень
свободно мог им быть. Иди, говорит, жалуйся Нахамкесу. Мы м„ртвых не
воскрешаем. Чего ты приш„л?"
Соловейчик прижал к глазам рукав рыжего пальто.
" Иди, говорит. Чего ты приш„л? Чего ты приш„л?" - "Господин офицер, -
сказал я ему. - Счастливая ваша мать, что имеет такого замечательного
сына." А сын, мальчик мой, разве это собака? Я спрашиваю всех. Разве на
смерть мы его растили? Когда он кашлял коклюшем, я потел от страха, -
думал - он задавится мокротой, я считал каждый волос на его голове,
мальчик мой...
Соловейчик заплакал. Вошла Добэ.
- Не плачьте, старик, - сказала она басом. - Может, ему теперь лучше, чем
здесь, на земле. Просите у бога смерти. Чем так мучиться, лучше
скоропостижно умереть. Как жить, когда у человека вынули сердце."
- Что бог, бог! - закричал Соловейчик. - Что вы приста„те ко мне со своим
богом! Где он был, когда били шомполами моего мальчика и Афанасий прибежал
на двор и крикнул:"Соловейчик, Витю вашего убивают!" Зачем он, этот ваш
замечательный бог, позволил ему в тот день выйти на улицу? У бога одна
забота, - он спит и думает о вашем счастье, евреи. Только и вы, Добэ, вс„
жив„те, я вижу, на помойке и счастье увидите, как свою задницу, извините
меня. Кому бог продал ваше счастье и за какую цену. Чего он не сж„г огн„м
тех негодяев? А они, эти добрые женщины, бегают по дворам и рассказывают о
боге. Тьфу!
Соловейчик плюнул.
- Уймись, старик! - закричала Добэ и отшатнулась. - Чего ты зов„шь
несчастье на свою голову и на мой дом! Замолчи, старик!
- Я уже молчу, Добэ. Простите меня, вы хорошая женщина. Но как я могу
спокойно разговаривать с людьми?
Добэ подняла с пола его шляпу, надела ему на голову, похлопала по спине.
- Ну как-нибудь мы дожив„м.
- Дожив„м, - скорбно согласился Соловейчик. - А теперь я пойду.
Он назначил Батурину встречу в пивной "Мамаша", куда он должен был
привести двух девиц, и уш„л, вытирая глаза коричневым клетчатым платком.
Батурин пош„л бродить по городу, вышел к реке. Скрежетал разводной мост,
и ж„лтая вода мыла красные днища пароходов. Насупленный день враждебно
смотрел на город из-за Дона, откуда дул ветер. Во взгляде этого дня была
холодная скука.
Хотелось вечера, когда изгнанные краски - ч„рная и золотая - ночь и огни
- вернуться на землю. И вечер приш„л. Он вяло протащился по улицам и
переулкам, зажигая скупые огни. С первыми фонарями на Дону, прокашлявшись,
прогудел морской пароход. По гудку, по его радостной дрожи можно было
догадаться, что пароход отходит в Ялту, Севастополь, к городам, созданным
для веселья, солнца, запахов моря, для прекрасных женщин.
Когда совсем стемнело, Батурин пош„