они принимают обычные очертания. Смолкли
жабы, замер звон насекомых в кустарниках, погасли огненные мухи. Мы вы-
ходим за ворота, садимся на лошадей; все молчит и в тех немногих хижи-
нах, что зовутся Иерихоном или Рихой; всюду сон, один сверчок трюкает в
каменной верее, от которой еще дышит тепло ночи. Но за мечетью уже слы-
шен говор.
Ее белый невысокий минарет стоит при дороге, на самой окраине Рихи.
Под ним часто ночуют бедуины. Ночевал небольшой караван и нынче. Мы про-
езжаем мимо него; понукаемые вожаками, глухо урчат верблюды, поднимаясь
с теплого песка. Над мечетью, в светлеющей вышине крупной слезой висит
Венера. На востоке, над синеватым Моавитским кряжем, небо шафранное. Но
еще по-ночному тлеет костер табора, летучие мыши реют вкруг мечети.
За садами Рихи, на западе, - обрывы Иудеи. Отчетливо слоятся серо-фи-
олетовые уступы горы Искушения. Но внизу еще тень, и, верно, мыши прини-
мают ее за сумерки, когда и создал их Христос. Он сорок дней и ночей
провел в пещере над Иерихоном, на обрыве, закрывающем запад, - он не
знал, когда садится солнце и когда надлежит совершать молитву. И вот од-
нажды поднялся он на вершину и, как только скрылось солнце, начертал на
пыли то легкое, таинственное создание, что так любит сумрак. Он вдохнул
в него жизнь и сказал: "Каждый вечер на закате солнца вылетай из рассе-
лин горы, где отныне будет твое жилище, дабы знал я час молитвы..." Я
поднимаю голову, вспомнив эту дамасскую легенду, и не узнаю окрестности:
мы проехали версту, не больше, а уже день, совсем день.
Глухой котловиной, бесплодным и безлюдным долом тянется с севера на
юг, от самого моря Тивериадского, известково-песчаная пустыня, которую
почти напрямик пересекает путь от Рихи к Иордану. Те, что пытались исс-
ледовать ее, видели по реке всего два-три селения, - даже каменистый Мо-
ав, дочерна спаленный солнцем, люднее иорданских берегов. То же и здесь:
на всем огромном пространстве, окружающем нас, лишь одно живое место -
оазис Рихи. Оглядываясь, видишь белые пятна хижин среди темной зелени,
приютившейся под горным обрывом. Там, в садах, еще растет деревцо небд,
приносящее акриды, растет бальзамический цаккум, сизый терн, из которого
сплели венец Иисусу, а весной цветет много диких индийских цветов. Но
как поверить, что это там был и неприступный Иерихон ханаанский, и "бо-
жественный город садов" Ирода, что вот этой долиной искушал Иисуса
дьявол?
Впереди все то же: пепельно-серые дюны, кое-где жесткий, осыпанный
солью кустарник. Небо просторно, огромно. Чуть не в самом зените тает
алая звезда Венеры. Но и до нее уже достигает восходящий из-за гор Моа-
ва, охвативший полвселенной сухой, золотисто-шафранный свет. Одно Мерт-
вое море прячется от света. Вот оно - у самого подножия ее, за тем голым
побережьем, что белеет вдали, вправо. Ясно виден и обманчиво близок ка-
жется северный залив. Но синеет он тускло, керосинно...
"Символ страшной страны сей - море Асфальтическое", говорили ког-
да-то. Страх внушает она пилигримам и доныне, трижды проклятая и трижды
благословенная. Мало совершивших путь по всей извилистой стремнине Иор-
дана с его зноем и лихорадками. Но еще меньше тех, что пускались в запо-
ведные асфальтические воды. Легче, говорили они, пройти все океаны зем-
ные, чем это крохотное море, черные прибрежные утесы которого неприступ-
но круты, пугают глаз человекоподобными очертаниями и так смолисты,
жабы, замер звон насекомых в кустарниках, погасли огненные мухи. Мы вы-
ходим за ворота, садимся на лошадей; все молчит и в тех немногих хижи-
нах, что зовутся Иерихоном или Рихой; всюду сон, один сверчок трюкает в
каменной верее, от которой еще дышит тепло ночи. Но за мечетью уже слы-
шен говор.
Ее белый невысокий минарет стоит при дороге, на самой окраине Рихи.
Под ним часто ночуют бедуины. Ночевал небольшой караван и нынче. Мы про-
езжаем мимо него; понукаемые вожаками, глухо урчат верблюды, поднимаясь
с теплого песка. Над мечетью, в светлеющей вышине крупной слезой висит
Венера. На востоке, над синеватым Моавитским кряжем, небо шафранное. Но
еще по-ночному тлеет костер табора, летучие мыши реют вкруг мечети.
За садами Рихи, на западе, - обрывы Иудеи. Отчетливо слоятся серо-фи-
олетовые уступы горы Искушения. Но внизу еще тень, и, верно, мыши прини-
мают ее за сумерки, когда и создал их Христос. Он сорок дней и ночей
провел в пещере над Иерихоном, на обрыве, закрывающем запад, - он не
знал, когда садится солнце и когда надлежит совершать молитву. И вот од-
нажды поднялся он на вершину и, как только скрылось солнце, начертал на
пыли то легкое, таинственное создание, что так любит сумрак. Он вдохнул
в него жизнь и сказал: "Каждый вечер на закате солнца вылетай из рассе-
лин горы, где отныне будет твое жилище, дабы знал я час молитвы..." Я
поднимаю голову, вспомнив эту дамасскую легенду, и не узнаю окрестности:
мы проехали версту, не больше, а уже день, совсем день.
Глухой котловиной, бесплодным и безлюдным долом тянется с севера на
юг, от самого моря Тивериадского, известково-песчаная пустыня, которую
почти напрямик пересекает путь от Рихи к Иордану. Те, что пытались исс-
ледовать ее, видели по реке всего два-три селения, - даже каменистый Мо-
ав, дочерна спаленный солнцем, люднее иорданских берегов. То же и здесь:
на всем огромном пространстве, окружающем нас, лишь одно живое место -
оазис Рихи. Оглядываясь, видишь белые пятна хижин среди темной зелени,
приютившейся под горным обрывом. Там, в садах, еще растет деревцо небд,
приносящее акриды, растет бальзамический цаккум, сизый терн, из которого
сплели венец Иисусу, а весной цветет много диких индийских цветов. Но
как поверить, что это там был и неприступный Иерихон ханаанский, и "бо-
жественный город садов" Ирода, что вот этой долиной искушал Иисуса
дьявол?
Впереди все то же: пепельно-серые дюны, кое-где жесткий, осыпанный
солью кустарник. Небо просторно, огромно. Чуть не в самом зените тает
алая звезда Венеры. Но и до нее уже достигает восходящий из-за гор Моа-
ва, охвативший полвселенной сухой, золотисто-шафранный свет. Одно Мерт-
вое море прячется от света. Вот оно - у самого подножия ее, за тем голым
побережьем, что белеет вдали, вправо. Ясно виден и обманчиво близок ка-
жется северный залив. Но синеет он тускло, керосинно...
"Символ страшной страны сей - море Асфальтическое", говорили ког-
да-то. Страх внушает она пилигримам и доныне, трижды проклятая и трижды
благословенная. Мало совершивших путь по всей извилистой стремнине Иор-
дана с его зноем и лихорадками. Но еще меньше тех, что пускались в запо-
ведные асфальтические воды. Легче, говорили они, пройти все океаны зем-
ные, чем это крохотное море, черные прибрежные утесы которого неприступ-
но круты, пугают глаз человекоподобными очертаниями и так смолисты,