ей. Потом, ни на йоту не изменяя лица, кидает
своему спутнику какую-то короткую гортанную фразу, совершенно не шевеля
губами и так бесстрастно, точно это не он говорит, а кто-то внутри его.
И поднимается во весь свой громадный рост. Ноги его, обутые в стоптанные
сапоги, очень длинны и слегка кривы, голова мала, откинута назад. Он на
редкость худ, одежды на нем без числа. По плечам висят концы белого
шерстяного платка, накинутого на голову и резко оттеняющего черноту
глаз, сизый загар маленького жесткого лица, блестящую смоль редкой жест-
кой бородки. Тонкая, цвета мумии, шея обмотана шелковым лиловым платком.
На теле - белая рубаха до колен, поверх рубахи бланжевый шерстяной халат
в синеватых полосках, поверх халата - кубовая кофта на вате; и все это
под широкой и длинной хламидой из черно-синей шерсти. Он идет, поправляя
одной рукой заткнутые за широкий пояс из шали кремневые пистолеты и кин-
жалы, а другой - карабин за плечами.
- Откуда?
- Из Газы.
- А куда?
- В Иерусалим.
Но почему же, севши на свою резвую, злую и поджарую лошаденку, он по-
ворачивает за нами? Мы едем на изволок рысью, - он не отстает. Мы при-
бавляем рыси, прибавляет и он, расширяя ничего не выражающие глаза и
блестя зубами в ответ на наши удивленные взгляды... И вдруг, поравняв-
шись со мной, сует мне в руки медный латинский образок. Он кричит, что
это - золото, и просит за него всего десять франков. Соглашается, впро-
чем, и на два. А получив их, круто поворачивает и исчезает за холмами и
буграми, по которым уже синеют вечерние тени.
Вечернее низкое солнце все реже блещет на перевалах. Временами, из
боковых оврагов и ущелий, из-за скал и известковых бугров, дует ветер, -
порывистый, как дыхание горячечного. И только топот копыт раздается в
гробовой тишине окрест, в скатах вдоль извилистого дна Вади-эль-Хот.
"Отсюда начинается дебрь самая дикая, - говорит один старинный паломник.
- Эта дорога есть древняя, проложенная самою природою. Иосиф Флавий упо-
минает о дикости ее. Невступно через два часа от Иерусалима мы поднима-
лись на гору, на вершине которой видны остатки хана или гостиницы Благо-
го Самаритянина. Это место называлось издревле Адомим, или Кровавое, по
причине частых разбоев, здесь происходивших..." И глубокая тоска охваты-
вает душу на этой горе, возле пустого хана, при гаснущем солнце. Вот
она, эта "середина" пути, Бет-Гадрур, где бросали на произвол судьбы
жертву Азазелу, - известковый перевал, поразивший некогда воображение
самого Иисуса и создавший такую трогательную притчу! На этой "середине
пути", который считался путем в преисподнюю, плакал сам прародитель, ли-
шенный Эдема...
Чем дальше от Гадрура, тем все круче падает в провалы и ущелья из-
вестковая дорога, а с перевалов уже видно, что окрестные бугры изменили
свой вид и состав, - стали конусообразными, похожими на потухшие вулка-
ны, однообразного верблюжьего цвета. Уже несколько раз открывалась перед
нами и долина Иордана, поражая обманчивой близостью своего пустынного,
серо-блестящего от соли пространства, по которому, вдоль узкой реки,
вьется темная лента зелени. Пространство за Иорданом, горы, кажущиеся
теперь еще более похожими на тучи, и синее устье Мертвого моря ярко оза-
рены низким солнцем. Но уже почти до самой средины долины достигает тень
от Иудейской пустыни, обрывающейся над Иерихоном высокими скалистыми
стенами. Тень и вокруг нас, - на
своему спутнику какую-то короткую гортанную фразу, совершенно не шевеля
губами и так бесстрастно, точно это не он говорит, а кто-то внутри его.
И поднимается во весь свой громадный рост. Ноги его, обутые в стоптанные
сапоги, очень длинны и слегка кривы, голова мала, откинута назад. Он на
редкость худ, одежды на нем без числа. По плечам висят концы белого
шерстяного платка, накинутого на голову и резко оттеняющего черноту
глаз, сизый загар маленького жесткого лица, блестящую смоль редкой жест-
кой бородки. Тонкая, цвета мумии, шея обмотана шелковым лиловым платком.
На теле - белая рубаха до колен, поверх рубахи бланжевый шерстяной халат
в синеватых полосках, поверх халата - кубовая кофта на вате; и все это
под широкой и длинной хламидой из черно-синей шерсти. Он идет, поправляя
одной рукой заткнутые за широкий пояс из шали кремневые пистолеты и кин-
жалы, а другой - карабин за плечами.
- Откуда?
- Из Газы.
- А куда?
- В Иерусалим.
Но почему же, севши на свою резвую, злую и поджарую лошаденку, он по-
ворачивает за нами? Мы едем на изволок рысью, - он не отстает. Мы при-
бавляем рыси, прибавляет и он, расширяя ничего не выражающие глаза и
блестя зубами в ответ на наши удивленные взгляды... И вдруг, поравняв-
шись со мной, сует мне в руки медный латинский образок. Он кричит, что
это - золото, и просит за него всего десять франков. Соглашается, впро-
чем, и на два. А получив их, круто поворачивает и исчезает за холмами и
буграми, по которым уже синеют вечерние тени.
Вечернее низкое солнце все реже блещет на перевалах. Временами, из
боковых оврагов и ущелий, из-за скал и известковых бугров, дует ветер, -
порывистый, как дыхание горячечного. И только топот копыт раздается в
гробовой тишине окрест, в скатах вдоль извилистого дна Вади-эль-Хот.
"Отсюда начинается дебрь самая дикая, - говорит один старинный паломник.
- Эта дорога есть древняя, проложенная самою природою. Иосиф Флавий упо-
минает о дикости ее. Невступно через два часа от Иерусалима мы поднима-
лись на гору, на вершине которой видны остатки хана или гостиницы Благо-
го Самаритянина. Это место называлось издревле Адомим, или Кровавое, по
причине частых разбоев, здесь происходивших..." И глубокая тоска охваты-
вает душу на этой горе, возле пустого хана, при гаснущем солнце. Вот
она, эта "середина" пути, Бет-Гадрур, где бросали на произвол судьбы
жертву Азазелу, - известковый перевал, поразивший некогда воображение
самого Иисуса и создавший такую трогательную притчу! На этой "середине
пути", который считался путем в преисподнюю, плакал сам прародитель, ли-
шенный Эдема...
Чем дальше от Гадрура, тем все круче падает в провалы и ущелья из-
вестковая дорога, а с перевалов уже видно, что окрестные бугры изменили
свой вид и состав, - стали конусообразными, похожими на потухшие вулка-
ны, однообразного верблюжьего цвета. Уже несколько раз открывалась перед
нами и долина Иордана, поражая обманчивой близостью своего пустынного,
серо-блестящего от соли пространства, по которому, вдоль узкой реки,
вьется темная лента зелени. Пространство за Иорданом, горы, кажущиеся
теперь еще более похожими на тучи, и синее устье Мертвого моря ярко оза-
рены низким солнцем. Но уже почти до самой средины долины достигает тень
от Иудейской пустыни, обрывающейся над Иерихоном высокими скалистыми
стенами. Тень и вокруг нас, - на