всех буграх и во всех котловинах.
Многих обгоняем мы теперь, столь же диких и нищих, как в дни доисто-
рические. Вот опять идут верблюды и за ними - идумейцы, в уголь сожжен-
ные ветрами и голодом, в одних кубовых линючих балахонах, их полуголые
дети, облезлые собаки и с отрочества состарившиеся жены с лениво-скорб-
ными, темными, как древнеаравийские предания, глазами. Вот черный и гу-
бастый старик в одной грязной рубахе, раскрытой на груди. Он сидит на
ослике, гонит его, волоча по земле свои черные босые лапы. Вот верховой
турецкий солдат, с карабином наперевес, зорко оглядывающий окрестные
ущелья и овраги... Все спешат в Иерихон - единственное человеческое
жилье, единственный оазис во всей Иорданской долине. И как только стем-
неет, ни души не останется на этой страшной древней дороге.
IV
Ночи здесь сказочно-прекрасны. Они околдовывают трижды мертвую страну
лихорадочными сновидениями, воскрешающими содомскую прелесть ее давно
минувшей жизни.
В сумерки, на последнем, самом крутом спуске в долину, влево от доро-
ги, внезапно открылась глубокая каменистая трещина - ущелье Кельта - и
проводила нас до самой долины. Смутно белела дорога, шумел поток на дне
уже совсем темного ущелья, и печально краснело несколько огоньков в ска-
листой стене за ним: там древнейшие притоны аскетов, тысячами погребав-
ших себя заживо в криптах, которыми сплошь изрыты скалы Кельта. А когда
мы спустились в долину и повернули влево, к Иерихону, черным и тяжким
обрывом, уходящим в небо, встал перед нами кряж горы Сорокадневной. И
огонек, чуть заметной точкой красневший и на этом обрыве, опять напомнил
о той страшной борьбе, которую впервые воздвигли здесь люди против иску-
сителя.
Вся иорданская низменность, страна, что некогда "орошалась, как сад
Господень" и на весь мир славилась легендарным плодородием, красой и
греховностью Пятиградия, дворцами и твердынями трижды возрождавшегося из
развалин Иерихона, поражает теперь тем запустением, "где лишь жупел и
соль, где злак не прозябает, где ни голос человеческий, ни бег животного
не нарушает безмолвия". Сады Иерихона дышали в дни его славы благовония-
ми бальзамических растений, индийских цветов и трав. "Пальмы и мимозы,
сахарный тростник и рис, индиго и хлопок произрастали в долине Иордана".
Об этом свидетельствует даже и тот оазис, что уцелел на местах исчезнув-
шего с лица земли иорданского рая, даже имя того селенья, что наследова-
ло Иерихону: Риха - благовоние. Но оазис этот, тропически зеленеющий у
подножия горы Сорокадневной, близ источника пророка Елисея, так мал в
окрестной пустыне, а селенье все состоит из двух-трех каменных домов,
нескольких глиняных арабских хижин и бедуинских шатров.
В сумерки долина была молчалива, задумчива. Я сидел за Рихой, на од-
ном из жестких аспидных холмов, что волнами идут к горе, - на могилах
Иерихона, кое-где покрытых колючей травкой, до черноты сожженной. Дале-
кие Моавитские горы, - край таинственной могилы Моисея, - были предо
мною, а запад заступали черные обрывы гор Иудеи, возносивших в блед-
но-прозрачное небо заката свой высший гребень, место Искушения. Оттуда
тянуло теплым сладостным ветром. В небе таяло и бледнело легкое мут-
но-фиолетовое облако. И того же тона были и горы за пепельно-туманной
долиной, за ее меланхолическим простором. И туманной бирюзою мерцало на
юге устье Моря, что терялось среди смыкавшихся та
Многих обгоняем мы теперь, столь же диких и нищих, как в дни доисто-
рические. Вот опять идут верблюды и за ними - идумейцы, в уголь сожжен-
ные ветрами и голодом, в одних кубовых линючих балахонах, их полуголые
дети, облезлые собаки и с отрочества состарившиеся жены с лениво-скорб-
ными, темными, как древнеаравийские предания, глазами. Вот черный и гу-
бастый старик в одной грязной рубахе, раскрытой на груди. Он сидит на
ослике, гонит его, волоча по земле свои черные босые лапы. Вот верховой
турецкий солдат, с карабином наперевес, зорко оглядывающий окрестные
ущелья и овраги... Все спешат в Иерихон - единственное человеческое
жилье, единственный оазис во всей Иорданской долине. И как только стем-
неет, ни души не останется на этой страшной древней дороге.
IV
Ночи здесь сказочно-прекрасны. Они околдовывают трижды мертвую страну
лихорадочными сновидениями, воскрешающими содомскую прелесть ее давно
минувшей жизни.
В сумерки, на последнем, самом крутом спуске в долину, влево от доро-
ги, внезапно открылась глубокая каменистая трещина - ущелье Кельта - и
проводила нас до самой долины. Смутно белела дорога, шумел поток на дне
уже совсем темного ущелья, и печально краснело несколько огоньков в ска-
листой стене за ним: там древнейшие притоны аскетов, тысячами погребав-
ших себя заживо в криптах, которыми сплошь изрыты скалы Кельта. А когда
мы спустились в долину и повернули влево, к Иерихону, черным и тяжким
обрывом, уходящим в небо, встал перед нами кряж горы Сорокадневной. И
огонек, чуть заметной точкой красневший и на этом обрыве, опять напомнил
о той страшной борьбе, которую впервые воздвигли здесь люди против иску-
сителя.
Вся иорданская низменность, страна, что некогда "орошалась, как сад
Господень" и на весь мир славилась легендарным плодородием, красой и
греховностью Пятиградия, дворцами и твердынями трижды возрождавшегося из
развалин Иерихона, поражает теперь тем запустением, "где лишь жупел и
соль, где злак не прозябает, где ни голос человеческий, ни бег животного
не нарушает безмолвия". Сады Иерихона дышали в дни его славы благовония-
ми бальзамических растений, индийских цветов и трав. "Пальмы и мимозы,
сахарный тростник и рис, индиго и хлопок произрастали в долине Иордана".
Об этом свидетельствует даже и тот оазис, что уцелел на местах исчезнув-
шего с лица земли иорданского рая, даже имя того селенья, что наследова-
ло Иерихону: Риха - благовоние. Но оазис этот, тропически зеленеющий у
подножия горы Сорокадневной, близ источника пророка Елисея, так мал в
окрестной пустыне, а селенье все состоит из двух-трех каменных домов,
нескольких глиняных арабских хижин и бедуинских шатров.
В сумерки долина была молчалива, задумчива. Я сидел за Рихой, на од-
ном из жестких аспидных холмов, что волнами идут к горе, - на могилах
Иерихона, кое-где покрытых колючей травкой, до черноты сожженной. Дале-
кие Моавитские горы, - край таинственной могилы Моисея, - были предо
мною, а запад заступали черные обрывы гор Иудеи, возносивших в блед-
но-прозрачное небо заката свой высший гребень, место Искушения. Оттуда
тянуло теплым сладостным ветром. В небе таяло и бледнело легкое мут-
но-фиолетовое облако. И того же тона были и горы за пепельно-туманной
долиной, за ее меланхолическим простором. И туманной бирюзою мерцало на
юге устье Моря, что терялось среди смыкавшихся та