окий среди окрестной старины и бедности.
Стук копыт - это приводят лошадей для туристов и паломников европей-
цев. Европейцы живут по отелям, католическим и протестантским миссиям,
осматривают святыни почтительно и спокойно. А говор - это говор русских
мужиков и польских евреев, идущих плакать. Одни будут лить слезы у Гро-
ба, другие - у Стены Плача, уцелевшей от храма Иеговы. Русские живут в
скучных казенных корпусах Православного Общества за Западными воротами.
А евреи ютятся в трущобах южного квартала и плачут у останков древнего
Сиона, нарядившись в бархатные халаты и польские шапки из остистого ме-
ха, под которыми видны на затылках ермолки, а на висках огромные завит-
ки.
Вс„ те, что спешат к мечети Омара, Стене Плача или просто на базары,
неминуемо должны пройти по улице Давида. В этом длинном каменном коридо-
ре, уступами спускающемся под уклон, в этих тесных и пахучих рядах ста-
рого Востока течет непрерывная река - ослов, патеров, имамов, верблюдов,
женщин, турецких солдат, бедуинов и паломников всех исповеданий. Своды,
холсты и циновки делают его тенистым, но кое-где между ними видно яркое
небо, пыльно-золотистыми столпами прорезывается солнце, и даже в тени
чувствуешь, как быстро приближается жаркое палестинское утро. Вот сереб-
ром блеснули в этой живой солнечной полосе две белые женские фигуры,
вот, напомнив Яффу, промелькнул в ней старик, курчаво-седой, черно-си-
зый, с толстыми губами, тонкими борцами и раскрытой грудью, под черным
платком и в пастушеской пегой хламиде; вот ярко озаренный угол какого-то
вросшего в землю дома, сложенного из обломков дикого камня и древнеев-
рейского мрамора, с травой на карнизе - над входом в мясную лавку... Все
сильнее и радостнее чувствуется близость к какому-то далекому радостному
утру дней Иисуса...
Один из переулков налево весь состоит из лавок с крестиками и образ-
ками. Дальше калитка в каменной ограде, а за ней каменный двор, полный
жаркого солнца, стиснутый стенами греческих и латинских подворий и само-
го храма. Мраморная паперть его занята торговцами, разложившими на ней
все те же кипарисные и перламутровые крестики, четки и раковинки. И этот
двор, храм - это-то и есть "Юдоль Мертвых". Некогда она лежала вне го-
родских стен, была пустошью, служила для свалки нечистот и крестной каз-
ни. Потом стала величайшей святыней мира. И владели ею то Рим, поставив-
ший над могилой распятого храм Венеры, то Византия, то Хозрой, то Омар,
то Готфрид, то султаны Стамбула...
Фасад храма сер и тяжел. Входы его в больших глубоких сводах, укра-
шенных обветшалыми барельефами.
Один грубо заложен камнями. Другой широко зияет темнотой, усеянной
цветными огоньками лампад. Два старинных решетчатых окна во втором ярусе
слишком малы, незаметны по сравнению с фасадом. И фасад кажется частью
слепой крепостной стены. Толпой выходят русские мужики и бабы, оборачи-
ваются, кланяются до земли и, встряхнув волосами, вздыхая и вытирая по-
лами заплаканные глаза, идут бродить по базарам... Злорадно верезжат и
черными стрелами носятся вокруг горячо нагретых стен стрижи... Снисходи-
тельно-ласково, притворно-сердито воркуют голуби на выступе карниза...
В портале, на широких нарах, курят, пристально глядя на шахматы, ту-
рецкие солдаты. Дальше - сумрак первого притвора, и среди исполинских
погребальных свечей, на низком помосте, под балдахином, увешанным доро-
гими разноцветными лампадами, - жел
Стук копыт - это приводят лошадей для туристов и паломников европей-
цев. Европейцы живут по отелям, католическим и протестантским миссиям,
осматривают святыни почтительно и спокойно. А говор - это говор русских
мужиков и польских евреев, идущих плакать. Одни будут лить слезы у Гро-
ба, другие - у Стены Плача, уцелевшей от храма Иеговы. Русские живут в
скучных казенных корпусах Православного Общества за Западными воротами.
А евреи ютятся в трущобах южного квартала и плачут у останков древнего
Сиона, нарядившись в бархатные халаты и польские шапки из остистого ме-
ха, под которыми видны на затылках ермолки, а на висках огромные завит-
ки.
Вс„ те, что спешат к мечети Омара, Стене Плача или просто на базары,
неминуемо должны пройти по улице Давида. В этом длинном каменном коридо-
ре, уступами спускающемся под уклон, в этих тесных и пахучих рядах ста-
рого Востока течет непрерывная река - ослов, патеров, имамов, верблюдов,
женщин, турецких солдат, бедуинов и паломников всех исповеданий. Своды,
холсты и циновки делают его тенистым, но кое-где между ними видно яркое
небо, пыльно-золотистыми столпами прорезывается солнце, и даже в тени
чувствуешь, как быстро приближается жаркое палестинское утро. Вот сереб-
ром блеснули в этой живой солнечной полосе две белые женские фигуры,
вот, напомнив Яффу, промелькнул в ней старик, курчаво-седой, черно-си-
зый, с толстыми губами, тонкими борцами и раскрытой грудью, под черным
платком и в пастушеской пегой хламиде; вот ярко озаренный угол какого-то
вросшего в землю дома, сложенного из обломков дикого камня и древнеев-
рейского мрамора, с травой на карнизе - над входом в мясную лавку... Все
сильнее и радостнее чувствуется близость к какому-то далекому радостному
утру дней Иисуса...
Один из переулков налево весь состоит из лавок с крестиками и образ-
ками. Дальше калитка в каменной ограде, а за ней каменный двор, полный
жаркого солнца, стиснутый стенами греческих и латинских подворий и само-
го храма. Мраморная паперть его занята торговцами, разложившими на ней
все те же кипарисные и перламутровые крестики, четки и раковинки. И этот
двор, храм - это-то и есть "Юдоль Мертвых". Некогда она лежала вне го-
родских стен, была пустошью, служила для свалки нечистот и крестной каз-
ни. Потом стала величайшей святыней мира. И владели ею то Рим, поставив-
ший над могилой распятого храм Венеры, то Византия, то Хозрой, то Омар,
то Готфрид, то султаны Стамбула...
Фасад храма сер и тяжел. Входы его в больших глубоких сводах, укра-
шенных обветшалыми барельефами.
Один грубо заложен камнями. Другой широко зияет темнотой, усеянной
цветными огоньками лампад. Два старинных решетчатых окна во втором ярусе
слишком малы, незаметны по сравнению с фасадом. И фасад кажется частью
слепой крепостной стены. Толпой выходят русские мужики и бабы, оборачи-
ваются, кланяются до земли и, встряхнув волосами, вздыхая и вытирая по-
лами заплаканные глаза, идут бродить по базарам... Злорадно верезжат и
черными стрелами носятся вокруг горячо нагретых стен стрижи... Снисходи-
тельно-ласково, притворно-сердито воркуют голуби на выступе карниза...
В портале, на широких нарах, курят, пристально глядя на шахматы, ту-
рецкие солдаты. Дальше - сумрак первого притвора, и среди исполинских
погребальных свечей, на низком помосте, под балдахином, увешанным доро-
гими разноцветными лампадами, - жел