шись:
-- Лежит все утро в распашонке, нечесаная, по лицу видно,
что ревела, принесли ей кофе -- не допила... Что такое? "Голова
болит". Уж не влюбилась ли!
-- Очень просто, -- сказал улан бодро, с одобрительным
намеком глянув на меня, но отрицая головой.
Вышла Натали только к вечернему чаю, но вошла на балкон
легко и живо, улыбнулась мне приветливо и как будто чуть
виновато, удивив меня этой живостью, улыбкой и некоторой новой
нарядностью: волосы убраны туго, спереди немного подвиты,
волнисто тронуты щипцами, платье другое, из чего-то зеленого,
цельное, очень простое и очень ловкое, особенно в перехвате на
талии, туфельки черные, на высоких каблучках, -- я внутренне
ахнул от нового восторга. Я, сидя на балконе, просматривал
"Исторический вестник", несколько книг которого дал мне улан,
когда она вдруг вошла с этой живостью и несколько смущенной
приветливостью:
-- Добрый вечер. Идем чай пить. Сегодня за самоваром я.
Соня нездорова.
-- Как? То вы, то она?
-- У меня просто болела голова с утра. Стыдно сказать,
только сейчас привела себя в порядок...
-- До чего удивительно это зеленое при ваших глазах и
волосах! -- сказал я. И вдруг спросил, краснея: -- Вы вчера мне
поверили?
Она тоже покраснела -- тонко и ало -- и отвернулась:
-- Не сразу, не совсем. Потом вдруг сообразила, что не
имею основания не верить вам... и что, в сущности, какое же мне
дело до ваших с Соней чувств? Но идем...
К ужину вышла и Соня и улучила минуту сказать мне:
-- Я заболела. У меня это проходит всегда очень тяжело,
дней пять лежу. Нынче еще могла выйти, а завтра уж нет. Веди
себя умно без меня. Я тебя страшно люблю и ужасно ревную.
-- Неужто даже не заглянешь нынче ко мне?
-- Ты глуп!
Это было и счастье и несчастье: пять дней полной свободы с
Натали и пять дней не видать по ночам у себя Сони!
С неделю правила домом, всем распоряжалась, ходила в белом
передничке через двор в поварскую Натали -- я никогда еще не
видал ее такой деловитой, видно было, что роль заместительницы
Сони и заботливой хозяйки доставляет ей большое удовольствие и
что она как будто отдыхает от тайной внимательности к тому, как
мы с Соней говорим, переглядываемся. Все эти дни, пережив за
обедом сперва тревогу, все ли хорошо, а потом довольство, что
все хорошо и старик-повар и Христя, хохлушка-горничная,
приносили и подавали вовремя, не раздражая улана, она после
обеда уходила к Соне, куда меня не пускали, и оставалась у ней
до вечернего чая, а после ужина весь вечер. Бывать со мной
наедине она, очевидно, избегала, и я недоумевал, скучал и
страдал в одиночестве. Почему стала ласкова, а избегает? Боится
Сони или себя, своего чувства ко мне? И страстно хотелось
верить, что себя, и я упивался все крепнущей мечтой: не навек
же я связан с Соней, не век же мне -- да и Натали -- гостить
тут, через неделю-другую я все равно должен буду уехать -- и
тогда конец моим мучениям... найду предлог поехать
познакомиться со Станкевичами, как только Натали вернется
домой... Уехать от Сони, да еще с обманом, с этой тайной мечтой
о Натали, с надеждой на ее любовь и руку, будет, конечно, очень
больно, -- разве только с одной страстью целую я Соню, разве я
не люблю и ее? -- но что же делать, этого, рано или поздно, все
равно не избежишь... И непрестанно думая та
-- Лежит все утро в распашонке, нечесаная, по лицу видно,
что ревела, принесли ей кофе -- не допила... Что такое? "Голова
болит". Уж не влюбилась ли!
-- Очень просто, -- сказал улан бодро, с одобрительным
намеком глянув на меня, но отрицая головой.
Вышла Натали только к вечернему чаю, но вошла на балкон
легко и живо, улыбнулась мне приветливо и как будто чуть
виновато, удивив меня этой живостью, улыбкой и некоторой новой
нарядностью: волосы убраны туго, спереди немного подвиты,
волнисто тронуты щипцами, платье другое, из чего-то зеленого,
цельное, очень простое и очень ловкое, особенно в перехвате на
талии, туфельки черные, на высоких каблучках, -- я внутренне
ахнул от нового восторга. Я, сидя на балконе, просматривал
"Исторический вестник", несколько книг которого дал мне улан,
когда она вдруг вошла с этой живостью и несколько смущенной
приветливостью:
-- Добрый вечер. Идем чай пить. Сегодня за самоваром я.
Соня нездорова.
-- Как? То вы, то она?
-- У меня просто болела голова с утра. Стыдно сказать,
только сейчас привела себя в порядок...
-- До чего удивительно это зеленое при ваших глазах и
волосах! -- сказал я. И вдруг спросил, краснея: -- Вы вчера мне
поверили?
Она тоже покраснела -- тонко и ало -- и отвернулась:
-- Не сразу, не совсем. Потом вдруг сообразила, что не
имею основания не верить вам... и что, в сущности, какое же мне
дело до ваших с Соней чувств? Но идем...
К ужину вышла и Соня и улучила минуту сказать мне:
-- Я заболела. У меня это проходит всегда очень тяжело,
дней пять лежу. Нынче еще могла выйти, а завтра уж нет. Веди
себя умно без меня. Я тебя страшно люблю и ужасно ревную.
-- Неужто даже не заглянешь нынче ко мне?
-- Ты глуп!
Это было и счастье и несчастье: пять дней полной свободы с
Натали и пять дней не видать по ночам у себя Сони!
С неделю правила домом, всем распоряжалась, ходила в белом
передничке через двор в поварскую Натали -- я никогда еще не
видал ее такой деловитой, видно было, что роль заместительницы
Сони и заботливой хозяйки доставляет ей большое удовольствие и
что она как будто отдыхает от тайной внимательности к тому, как
мы с Соней говорим, переглядываемся. Все эти дни, пережив за
обедом сперва тревогу, все ли хорошо, а потом довольство, что
все хорошо и старик-повар и Христя, хохлушка-горничная,
приносили и подавали вовремя, не раздражая улана, она после
обеда уходила к Соне, куда меня не пускали, и оставалась у ней
до вечернего чая, а после ужина весь вечер. Бывать со мной
наедине она, очевидно, избегала, и я недоумевал, скучал и
страдал в одиночестве. Почему стала ласкова, а избегает? Боится
Сони или себя, своего чувства ко мне? И страстно хотелось
верить, что себя, и я упивался все крепнущей мечтой: не навек
же я связан с Соней, не век же мне -- да и Натали -- гостить
тут, через неделю-другую я все равно должен буду уехать -- и
тогда конец моим мучениям... найду предлог поехать
познакомиться со Станкевичами, как только Натали вернется
домой... Уехать от Сони, да еще с обманом, с этой тайной мечтой
о Натали, с надеждой на ее любовь и руку, будет, конечно, очень
больно, -- разве только с одной страстью целую я Соню, разве я
не люблю и ее? -- но что же делать, этого, рано или поздно, все
равно не избежишь... И непрестанно думая та