ого и спокойного, что глядело из сала в открытые окна,
-- небо, зелень, солнце, -- после долгого обеда с окрошкой,
жареными цыплятами и малиной со сливками, за которым я втайне
замирал от присутствия Натали и от ожидания того часа, когда
затихнет весь дом на послеобеденное время и Соня (вышедшая к
обеду с темно-красной бархатистой розой в волосах) тайком
прибежит ко мне, чтобы продолжить вчерашнее уже не наспех и не
как-нибудь, я тотчас ушел в свою комнату и притворил сквозные
ставни, стал ждать ее, лежа на турецком диване, слушая жаркую
тишину усадьбы и уже томное, послеполуденное пение птиц в саду,
из которого шел в ставни сладкий от цветов и трав воздух, и
безвыходно думал: как же мне теперь жить в этой двойственности
-- в тайных свиданиях с Соней и рядом с Натали, одна мысль о
которой уже охватывает меня таким чистым любовным восторгом,
страстной мечтой глядеть на нее только с тем радостным
обожанием, с которым я давеча глядел на ее тонкий склоненный
стан, на острые девичьи локти, которыми она, полустоя,
опиралась на нагретый солнцем старый камень балюстрады? Соня,
облокотясь рядом с ней и обняв ее за плечо, была в своем
батистовом пеньюаре с оборками и похожа на только что вышедшую
замуж молодую женщину, а она в холстинковой юбочке и вышитой
малороссийской сорочке, под которыми угадывалось все юное
совершенство ее сложения, казалась чуть не подростком. В том-то
и была высшая радость, что я даже помыслить не смел о
возможности поцеловать ее с теми же чувствами, с какими целовал
вчера Соню! В легком и широком рукаве сорочки, вышитой по
плечам красным и синим, была видна ее тонкая рука, к
сухо-золотистой коже которой прилегали рыжеватые волоски, -- я
глядел и думал: что испытал бы я, если бы посмел коснуться их
губами! И, чувствуя мой взгляд, она вскинула на меня блестящую
черноту глаз и всю свою яркую головку, обвитую плетью довольно
крупной косы. Я отошел и поспешно опустил глаза, увидав ее ноги
сквозь просвечивающий на солнце подол юбки и тонкие, крепкие,
породистые щиколотки в сером прозрачном чулке...
Соня, с розой в волосах, быстро отворила и затворила верь,
тихо воскликнула: "Как, ты спал?" Я вскочил -- что ты, что ты,
мог ли я спать! -- схватил ее руки. "Запри дверь на ключ..." Я
кинулся к двери, она села на диван, закрывая глаза, -- "Ну, иди
ко мне", -- и мы сразу потеряли всякий стыд и рассудок. Мы не
проронили почти ни слова за эти минуты, и она, во всей прелести
своего жаркого тела, позволила целовать себя уже всюду --
только целовать -- и все сумрачней закрывала глаза, все больше
разгоралась лицом, и опять, уходя и поправляя волосы, шепотом
пригрозила:
-- А что до Натали, то повторяю: берегись перейти за
притворство. Характер у меня вовсе не такой милый, как можно
думать!
Роза валялась на полу. Я спрятал ее в стол, и к вечеру ее
темно-красный бархат стал вялым и лиловым.
III
Жизнь моя пошла внешне обыденно, но внутренне я не знал ни
минуты покоя, все больше и больше привязываясь к Соне, к
сладкой привычке изнурительно-страстных свиданий с ней по
ночам, -- она теперь приходила ко мне только поздно вечером,
когда весь дом засыпал, -- и все мучительнее и восторженнее
следя тайком за Натали, за каждым ее движением. Все шло обычным
летним порядком: встречи утром, купанье перед обедом и обед,
-- небо, зелень, солнце, -- после долгого обеда с окрошкой,
жареными цыплятами и малиной со сливками, за которым я втайне
замирал от присутствия Натали и от ожидания того часа, когда
затихнет весь дом на послеобеденное время и Соня (вышедшая к
обеду с темно-красной бархатистой розой в волосах) тайком
прибежит ко мне, чтобы продолжить вчерашнее уже не наспех и не
как-нибудь, я тотчас ушел в свою комнату и притворил сквозные
ставни, стал ждать ее, лежа на турецком диване, слушая жаркую
тишину усадьбы и уже томное, послеполуденное пение птиц в саду,
из которого шел в ставни сладкий от цветов и трав воздух, и
безвыходно думал: как же мне теперь жить в этой двойственности
-- в тайных свиданиях с Соней и рядом с Натали, одна мысль о
которой уже охватывает меня таким чистым любовным восторгом,
страстной мечтой глядеть на нее только с тем радостным
обожанием, с которым я давеча глядел на ее тонкий склоненный
стан, на острые девичьи локти, которыми она, полустоя,
опиралась на нагретый солнцем старый камень балюстрады? Соня,
облокотясь рядом с ней и обняв ее за плечо, была в своем
батистовом пеньюаре с оборками и похожа на только что вышедшую
замуж молодую женщину, а она в холстинковой юбочке и вышитой
малороссийской сорочке, под которыми угадывалось все юное
совершенство ее сложения, казалась чуть не подростком. В том-то
и была высшая радость, что я даже помыслить не смел о
возможности поцеловать ее с теми же чувствами, с какими целовал
вчера Соню! В легком и широком рукаве сорочки, вышитой по
плечам красным и синим, была видна ее тонкая рука, к
сухо-золотистой коже которой прилегали рыжеватые волоски, -- я
глядел и думал: что испытал бы я, если бы посмел коснуться их
губами! И, чувствуя мой взгляд, она вскинула на меня блестящую
черноту глаз и всю свою яркую головку, обвитую плетью довольно
крупной косы. Я отошел и поспешно опустил глаза, увидав ее ноги
сквозь просвечивающий на солнце подол юбки и тонкие, крепкие,
породистые щиколотки в сером прозрачном чулке...
Соня, с розой в волосах, быстро отворила и затворила верь,
тихо воскликнула: "Как, ты спал?" Я вскочил -- что ты, что ты,
мог ли я спать! -- схватил ее руки. "Запри дверь на ключ..." Я
кинулся к двери, она села на диван, закрывая глаза, -- "Ну, иди
ко мне", -- и мы сразу потеряли всякий стыд и рассудок. Мы не
проронили почти ни слова за эти минуты, и она, во всей прелести
своего жаркого тела, позволила целовать себя уже всюду --
только целовать -- и все сумрачней закрывала глаза, все больше
разгоралась лицом, и опять, уходя и поправляя волосы, шепотом
пригрозила:
-- А что до Натали, то повторяю: берегись перейти за
притворство. Характер у меня вовсе не такой милый, как можно
думать!
Роза валялась на полу. Я спрятал ее в стол, и к вечеру ее
темно-красный бархат стал вялым и лиловым.
III
Жизнь моя пошла внешне обыденно, но внутренне я не знал ни
минуты покоя, все больше и больше привязываясь к Соне, к
сладкой привычке изнурительно-страстных свиданий с ней по
ночам, -- она теперь приходила ко мне только поздно вечером,
когда весь дом засыпал, -- и все мучительнее и восторженнее
следя тайком за Натали, за каждым ее движением. Все шло обычным
летним порядком: встречи утром, купанье перед обедом и обед,