а:
-- Вы собираетесь уезжать?
Я притворно засмеялся:
-- Не могу же я...
Улан особенно энергично закачал головой, на этот раз
кстати:
-- Вздор, вздор! Папа и мама отлично могут потерпеть
разлуку с тобой. Раньше двух недель я тебя не отпущу. Да вот и
она не отпустит.
-- Я не имею никаких прав на Виталия Петровича, -- сказала
Натали.
Я жалобно воскликнул:
-- Дядя, запретите Натали называть меня так! Улан хлопнул
ладонью по столу:
-- Запрещаю. И довольно болтать о твоем отъезде. Вот
насчет дождя ты прав, вполне возможно, что погода опять
испортится.
-- В поле было уже слишком чисто, ясно, -- сказал я. -- И
месяц очень чист наполовину и похож на желудь, и дуло с юга. И
вот, видите, уже находят облака...
Улан повернулся, посмотрел в сад, где то мерк, то
разгорался лунный свет:
-- Из тебя, Виталий, выйдет второй Брюс...
В десятом часу она вышла на балкон, где я сидел, ожидая
ее, в унынии думая: все это вздор, если у нее и есть какие-то
чувства ко мне, то совсем несерьезные, переменчивые,
мимолетные... Молодой месяц, тоже чистый, без паутины, играл
все выше и ярче в грудах все больше скоплявшихся облаков,
дымчато-белых, величаво загромождавших небо, и когда выходил
из-за них своей белой половиной, похожей на человеческое лицо в
профиль, яркое и мертвенно-бледное, все озарялось, заливалось
фосфорическим светом. Вдруг я оглянулся, почувствовал что-то:
Натали стояла на пороге, заложив руки за спину, молча глядя на
меня. Я встал, она безразлично спросила:
-- Вы еще не спите?
-- Но вы же мне сказали...
-- Простите, я очень устала нынче. Пройдемтесь по аллее, и
я пойду спать.
Я пошел за ней, она приостановилась на ступеньке балкона,
глядя на вершины сада, из-за которых уже клубами туч подымались
облака, подергиваясь, сверкая беззвучными молниями. Потом вошла
под длинный прозрачный навес березовой аллеи, в пестроту, в
пятна света и тени. Равняясь с ней, я сказал, чтобы сказать
что-нибудь:
-- Как волшебно блестят вдали березы. Нет ничего страннее
и прекраснее внутренности леса в лунную ночь и этого белого
шелкового блеска березовых стволов в его глубине...
Она остановилась, в упор мне чернея в сумраке глазами:
-- Вы правда уезжаете?
-- Да, пора.
-- Но почему так сразу и скоро? Я не скрываюсь: вы меня
давеча поразили, сказав, что уезжаете.
-- Натали, можно мне приехать представиться вашим, когда
вы вернетесь домой?
Она промолчала. Я взял ее руки, поцеловал, весь замирая,
правую.
-- Натали...
-- Да, да, я вас люблю, -- сказала она поспешно и
невыразительно и пошла назад к дому. Я лунатически пошел за
ней.
-- Уезжайте завтра же, -- сказала она на ходу, не
оборачиваясь. -- Я вернусь домой через несколько дней.
V
Войдя к себе, я, не зажигая свечи, сел на диван и застыл,
оцепенел в том страшном и дивном, что так внезапно и нежданно
совершилось в моей жизни. Я сидел, потеряв всякое представление
о месте и времени. Комната и сад уже потонули в темноте от туч,
в саду, за открытыми окнами, все шумело, трепетало, и меня все
чаще и ярче озаряло быстрым и в ту же секунду исчезающим
зелено-голубым пламенем. Быстрота и сила этого безгромного
света все увеличивались, потом комната озарилась вдруг до
неправдоподобной в
-- Вы собираетесь уезжать?
Я притворно засмеялся:
-- Не могу же я...
Улан особенно энергично закачал головой, на этот раз
кстати:
-- Вздор, вздор! Папа и мама отлично могут потерпеть
разлуку с тобой. Раньше двух недель я тебя не отпущу. Да вот и
она не отпустит.
-- Я не имею никаких прав на Виталия Петровича, -- сказала
Натали.
Я жалобно воскликнул:
-- Дядя, запретите Натали называть меня так! Улан хлопнул
ладонью по столу:
-- Запрещаю. И довольно болтать о твоем отъезде. Вот
насчет дождя ты прав, вполне возможно, что погода опять
испортится.
-- В поле было уже слишком чисто, ясно, -- сказал я. -- И
месяц очень чист наполовину и похож на желудь, и дуло с юга. И
вот, видите, уже находят облака...
Улан повернулся, посмотрел в сад, где то мерк, то
разгорался лунный свет:
-- Из тебя, Виталий, выйдет второй Брюс...
В десятом часу она вышла на балкон, где я сидел, ожидая
ее, в унынии думая: все это вздор, если у нее и есть какие-то
чувства ко мне, то совсем несерьезные, переменчивые,
мимолетные... Молодой месяц, тоже чистый, без паутины, играл
все выше и ярче в грудах все больше скоплявшихся облаков,
дымчато-белых, величаво загромождавших небо, и когда выходил
из-за них своей белой половиной, похожей на человеческое лицо в
профиль, яркое и мертвенно-бледное, все озарялось, заливалось
фосфорическим светом. Вдруг я оглянулся, почувствовал что-то:
Натали стояла на пороге, заложив руки за спину, молча глядя на
меня. Я встал, она безразлично спросила:
-- Вы еще не спите?
-- Но вы же мне сказали...
-- Простите, я очень устала нынче. Пройдемтесь по аллее, и
я пойду спать.
Я пошел за ней, она приостановилась на ступеньке балкона,
глядя на вершины сада, из-за которых уже клубами туч подымались
облака, подергиваясь, сверкая беззвучными молниями. Потом вошла
под длинный прозрачный навес березовой аллеи, в пестроту, в
пятна света и тени. Равняясь с ней, я сказал, чтобы сказать
что-нибудь:
-- Как волшебно блестят вдали березы. Нет ничего страннее
и прекраснее внутренности леса в лунную ночь и этого белого
шелкового блеска березовых стволов в его глубине...
Она остановилась, в упор мне чернея в сумраке глазами:
-- Вы правда уезжаете?
-- Да, пора.
-- Но почему так сразу и скоро? Я не скрываюсь: вы меня
давеча поразили, сказав, что уезжаете.
-- Натали, можно мне приехать представиться вашим, когда
вы вернетесь домой?
Она промолчала. Я взял ее руки, поцеловал, весь замирая,
правую.
-- Натали...
-- Да, да, я вас люблю, -- сказала она поспешно и
невыразительно и пошла назад к дому. Я лунатически пошел за
ней.
-- Уезжайте завтра же, -- сказала она на ходу, не
оборачиваясь. -- Я вернусь домой через несколько дней.
V
Войдя к себе, я, не зажигая свечи, сел на диван и застыл,
оцепенел в том страшном и дивном, что так внезапно и нежданно
совершилось в моей жизни. Я сидел, потеряв всякое представление
о месте и времени. Комната и сад уже потонули в темноте от туч,
в саду, за открытыми окнами, все шумело, трепетало, и меня все
чаще и ярче озаряло быстрым и в ту же секунду исчезающим
зелено-голубым пламенем. Быстрота и сила этого безгромного
света все увеличивались, потом комната озарилась вдруг до
неправдоподобной в