е -- какой ветер! Какой радостью могло бы быть
все!
Она помолчала.
-- Да.
-- Натали, как вы неласковы со мной! Вы что-то имеете
против меня?
Она гордо пожала плечом:
-- Что и почему я могу иметь против вас?
Вечером, лежа в темноте в плетеных креслах на балконе, мы
все трое молчали, -- звезды только кое-где мелькали в темных
облаках, слабо тянуло со стороны реки вялым ветром, там
дремотно журчали лягушки.
-- К дождю, спать хочется, -- сказала Соня, подавляя
зевок. -- Нянька сказала, народился молодой месяц и теперь с
неделю будет "обмываться". -- И, помолчав, добавила: -- Натали,
что вы думаете о первой любви?
Натали откликнулась из темноты:
-- Я в одном убеждена: в страшном различии первой любви
юноши и девушки.
Соня подумала:
-- Ну, и девушки бывают разные... И решительно встала:
-- Нет, спать, спать!
-- А я еще подремлю тут, мне ночь нравится, -- сказала
Натали.
Я прошептал, слушая удаляющиеся шаги Сони:
-- Что-то нехорошо говорили мы нынче с вами!
Она ответила:
-- Да, да, мы нехорошо говорили...
На другой день мы встретились как будто спокойно. Ночью
шел тихий дождь, но утром погода разгулялась, после обеда стало
сухо и жарко. Перед чаем в пятом часу, когда Соня делала
какие-то хозяйственные подсчеты в кабинете улана, мы сидели в
березовой аллее и пытались продолжать чтение вслух "Обрыва".
Она, наклонясь, что-то шила, мелькая правой рукой, я читал и от
времени до времени с сладкой тоской взглядывал на ее левую
руку, видную в рукаве, на рыжеватые волоски, прилегавшие к ней
выше кисти и на такие же там, где шея сзади переходила в плечо,
и читал все оживленнее, не понимая ни слова. Наконец сказал:
-- Ну теперь почитайте вы...
Она разогнулась, под тонкой блузкой обозначились точки ее
грудей, отложила шитье и, опять наклонись, низко опустив свою
странную и чудесную голову и показывая мне затылок и начало
плеча, положила книгу на колени, стала читать скорым и неверным
голосом. Я глядел на ее руки, на колени под книгой, изнемогая
от неистовой любви к ним и звуку ее голоса. В разных местах
предвечернего сада вскрикивали на лету иволги, против нас
высоко висел, прижавшись к стволу сосны, одиноко росшей в аллее
среди берез, красновато-серый дятел...
-- Натали, какой удивительный цвет волос у вас! А коса
немного темнее, цвета спелой кукурузы...
Она продолжала читать.
-- Натали, дятел, посмотрите!
Она взглянула вверх:
-- Да, да, я его уже видела, и нынче видела, и вчера
видела... Не мешайте читать.
Я помолчал, потом снова:
-- Посмотрите, как это похоже на засохших серых червячков.
-- Что, где?
Я указал ей на скамью между нами, на засохший птичий
известковый помет:
-- Правда?
И взял и сжал ее руку, бормоча и смеясь от счастья:
-- Натали, Натали!
Она тихо и долго поглядела на меня, потом выговорила:
-- Но вы же любите Соню!
Я покраснел, как пойманный мошенник, но с такой горячей
поспешностью отрекся от Сони, что она даже слегка раскрыла
губы:
-- Это неправда?
-- Неправда, неправда! Я ее очень люблю, но как сестру,
ведь мы знаем друг друга с детства!
IV
На другой день она не вышла ни утром, ни к обеду.
-- Соня, что с Натали? -- спросил улан, и Соня ответила,
нехорошо засмеяв
все!
Она помолчала.
-- Да.
-- Натали, как вы неласковы со мной! Вы что-то имеете
против меня?
Она гордо пожала плечом:
-- Что и почему я могу иметь против вас?
Вечером, лежа в темноте в плетеных креслах на балконе, мы
все трое молчали, -- звезды только кое-где мелькали в темных
облаках, слабо тянуло со стороны реки вялым ветром, там
дремотно журчали лягушки.
-- К дождю, спать хочется, -- сказала Соня, подавляя
зевок. -- Нянька сказала, народился молодой месяц и теперь с
неделю будет "обмываться". -- И, помолчав, добавила: -- Натали,
что вы думаете о первой любви?
Натали откликнулась из темноты:
-- Я в одном убеждена: в страшном различии первой любви
юноши и девушки.
Соня подумала:
-- Ну, и девушки бывают разные... И решительно встала:
-- Нет, спать, спать!
-- А я еще подремлю тут, мне ночь нравится, -- сказала
Натали.
Я прошептал, слушая удаляющиеся шаги Сони:
-- Что-то нехорошо говорили мы нынче с вами!
Она ответила:
-- Да, да, мы нехорошо говорили...
На другой день мы встретились как будто спокойно. Ночью
шел тихий дождь, но утром погода разгулялась, после обеда стало
сухо и жарко. Перед чаем в пятом часу, когда Соня делала
какие-то хозяйственные подсчеты в кабинете улана, мы сидели в
березовой аллее и пытались продолжать чтение вслух "Обрыва".
Она, наклонясь, что-то шила, мелькая правой рукой, я читал и от
времени до времени с сладкой тоской взглядывал на ее левую
руку, видную в рукаве, на рыжеватые волоски, прилегавшие к ней
выше кисти и на такие же там, где шея сзади переходила в плечо,
и читал все оживленнее, не понимая ни слова. Наконец сказал:
-- Ну теперь почитайте вы...
Она разогнулась, под тонкой блузкой обозначились точки ее
грудей, отложила шитье и, опять наклонись, низко опустив свою
странную и чудесную голову и показывая мне затылок и начало
плеча, положила книгу на колени, стала читать скорым и неверным
голосом. Я глядел на ее руки, на колени под книгой, изнемогая
от неистовой любви к ним и звуку ее голоса. В разных местах
предвечернего сада вскрикивали на лету иволги, против нас
высоко висел, прижавшись к стволу сосны, одиноко росшей в аллее
среди берез, красновато-серый дятел...
-- Натали, какой удивительный цвет волос у вас! А коса
немного темнее, цвета спелой кукурузы...
Она продолжала читать.
-- Натали, дятел, посмотрите!
Она взглянула вверх:
-- Да, да, я его уже видела, и нынче видела, и вчера
видела... Не мешайте читать.
Я помолчал, потом снова:
-- Посмотрите, как это похоже на засохших серых червячков.
-- Что, где?
Я указал ей на скамью между нами, на засохший птичий
известковый помет:
-- Правда?
И взял и сжал ее руку, бормоча и смеясь от счастья:
-- Натали, Натали!
Она тихо и долго поглядела на меня, потом выговорила:
-- Но вы же любите Соню!
Я покраснел, как пойманный мошенник, но с такой горячей
поспешностью отрекся от Сони, что она даже слегка раскрыла
губы:
-- Это неправда?
-- Неправда, неправда! Я ее очень люблю, но как сестру,
ведь мы знаем друг друга с детства!
IV
На другой день она не вышла ни утром, ни к обеду.
-- Соня, что с Натали? -- спросил улан, и Соня ответила,
нехорошо засмеяв