идимости, на меня понесло свежим ветром и
таким шумом сада, точно его охватил ужас: вот оно, загорается
земля и небо! Я вскочил, с трудом затворил одно за другим окна,
ловя их рамы, преодолевая трепавший меня ветер, и на цыпочках
побежал по темным коридорам в столовую: мне, казалось бы, было
в тот час не до раскрытых окон в столовой и гостиной, где буря
могла перебить стекла, но я все-таки побежал и даже с большой
озабоченностью. Все окна в столовой и гостиной оказались
закрыты -- я увидал это при том зелено-голубом озарении, в
цвете, яркости которого было поистине что-то неземное, сразу
раскрывавшееся всюду, точно быстрые глаза, и делавшее огромными
и видимыми до последнего переплета все оконные рамы, а затем
тотчас же затоплявшееся густым мраком, на секунду оставлявшее в
ослепшем зрении след чего-то жестяного, красного. Когда же я
быстро, точно боясь, не случилось ли чего там без меня, вошел в
свою комнату, из темноты послышался сердитый шепот:
-- Где ты был? Мне страшно, зажги скорей огонь...
Я чиркнул спичкой и увидел сидевшую на диване Соню в одной
ночной рубашке, в туфлях на босу ногу.
-- Или нет, нет, не надо, -- поспешно сказала она, -- иди
скорей ко мне, обними меня, я боюсь...
Я покорно сел и обнял ее за холодные плечи. Она зашептала:
-- Ну поцелуй же меня, поцелуй, возьми совсем, я целую
неделю не была с тобой!
И с силой откинула меня и себя на подушки дивана. В ту же
минуту на пороге растворенной двери метнулась Натали в своей
распашонке, со свечой в руке. Она сразу увидала нас, но
все-таки бессознательно крикнула:
-- Соня, где ты? Я страшно боюсь...
И тотчас исчезла. Соня кинулась вслед за ней.
VI
Через год она вышла за Мещерского. Венчали ее в его
Благодатном при пустой церкви -- и мы и прочие родные и
знакомые с его и с ее стороны не получили приглашения на
свадьбу. И обычных после свадьбы визитов молодые не делали,
тотчас уехали в Крым.
В январе следующего года, в Татьянин день, был бал
воронежских студентов в Благородном собрании в Воронеже. Я, уже
московский студент, проводил Святки дома, в деревне, и приехал
в тот вечер в Воронеж. Поезд пришел весь белый, дымящийся
снегом от вьюги, по дороге со станции в город, пока извозчичьи
сани несли меня в Дворянскую гостиницу, едва видны были
мелькавшие сквозь вьюгу огни фонарей. Но после деревни эта
городская вьюга и городские огни возбуждали, сулили близкое
удовольствие войти в теплый, слишком даже теплый номер старой
губернской гостиницы, спросить самовар и начать переодеваться,
готовиться к долгой бальной ночи, студенческому пьянству до
рассвета. За то время, что прошло с той страшной ночи у
Черкасовых, а потом с ее замужества, я постепенно оправился, --
во всяком случае, привык к тому состоянию душевно больного
человека, которым втайне был, и внешне жил, как все.
Когда я приехал, бал только что начался, но уже полны были
все прибывающим народом парадная лестница и площадка на ней, а
из главной залы, с ее хор, все покрывала, заглушала полковая
музыка, звучно гремя печально-торжествующими тактами вальса.
Еще свежий с мороза, в новеньком мундире и от этого не в меру
изысканно, с излишней вежливостью пробираясь в толпе по
красному ковру лестницы, я поднялся на площадку, вошел в
особенно густую и уже горячую
таким шумом сада, точно его охватил ужас: вот оно, загорается
земля и небо! Я вскочил, с трудом затворил одно за другим окна,
ловя их рамы, преодолевая трепавший меня ветер, и на цыпочках
побежал по темным коридорам в столовую: мне, казалось бы, было
в тот час не до раскрытых окон в столовой и гостиной, где буря
могла перебить стекла, но я все-таки побежал и даже с большой
озабоченностью. Все окна в столовой и гостиной оказались
закрыты -- я увидал это при том зелено-голубом озарении, в
цвете, яркости которого было поистине что-то неземное, сразу
раскрывавшееся всюду, точно быстрые глаза, и делавшее огромными
и видимыми до последнего переплета все оконные рамы, а затем
тотчас же затоплявшееся густым мраком, на секунду оставлявшее в
ослепшем зрении след чего-то жестяного, красного. Когда же я
быстро, точно боясь, не случилось ли чего там без меня, вошел в
свою комнату, из темноты послышался сердитый шепот:
-- Где ты был? Мне страшно, зажги скорей огонь...
Я чиркнул спичкой и увидел сидевшую на диване Соню в одной
ночной рубашке, в туфлях на босу ногу.
-- Или нет, нет, не надо, -- поспешно сказала она, -- иди
скорей ко мне, обними меня, я боюсь...
Я покорно сел и обнял ее за холодные плечи. Она зашептала:
-- Ну поцелуй же меня, поцелуй, возьми совсем, я целую
неделю не была с тобой!
И с силой откинула меня и себя на подушки дивана. В ту же
минуту на пороге растворенной двери метнулась Натали в своей
распашонке, со свечой в руке. Она сразу увидала нас, но
все-таки бессознательно крикнула:
-- Соня, где ты? Я страшно боюсь...
И тотчас исчезла. Соня кинулась вслед за ней.
VI
Через год она вышла за Мещерского. Венчали ее в его
Благодатном при пустой церкви -- и мы и прочие родные и
знакомые с его и с ее стороны не получили приглашения на
свадьбу. И обычных после свадьбы визитов молодые не делали,
тотчас уехали в Крым.
В январе следующего года, в Татьянин день, был бал
воронежских студентов в Благородном собрании в Воронеже. Я, уже
московский студент, проводил Святки дома, в деревне, и приехал
в тот вечер в Воронеж. Поезд пришел весь белый, дымящийся
снегом от вьюги, по дороге со станции в город, пока извозчичьи
сани несли меня в Дворянскую гостиницу, едва видны были
мелькавшие сквозь вьюгу огни фонарей. Но после деревни эта
городская вьюга и городские огни возбуждали, сулили близкое
удовольствие войти в теплый, слишком даже теплый номер старой
губернской гостиницы, спросить самовар и начать переодеваться,
готовиться к долгой бальной ночи, студенческому пьянству до
рассвета. За то время, что прошло с той страшной ночи у
Черкасовых, а потом с ее замужества, я постепенно оправился, --
во всяком случае, привык к тому состоянию душевно больного
человека, которым втайне был, и внешне жил, как все.
Когда я приехал, бал только что начался, но уже полны были
все прибывающим народом парадная лестница и площадка на ней, а
из главной залы, с ее хор, все покрывала, заглушала полковая
музыка, звучно гремя печально-торжествующими тактами вальса.
Еще свежий с мороза, в новеньком мундире и от этого не в меру
изысканно, с излишней вежливостью пробираясь в толпе по
красному ковру лестницы, я поднялся на площадку, вошел в
особенно густую и уже горячую