рячего кофейника, --
молодой утренний аппетит, молодое утреннее возбуждение, блеск
выспавшихся глаз, легкий налет пудры на как будто еще
помолодевших после сна щеках и этот смех за каждым словом, не
совсем естественный и тем более очаровательный... А перед
завтраком они пойдут по саду к реке, будут раздеваться в
купальне, освещаемые по голому телу сверху синевой неба, а
снизу отблеском прозрачной воды... Воображение всегда было живо
у меня, я мысленно видел, как Соня и Натали станут, держась за
перила лесенки в купальню, неловко сходить по ее ступенькам,
погруженным в воду, мокрым, холодным и скользким от противного
зеленого бархата слизи, наросшей на них, как Соня, откинув
назад густоволосую голову, решительно упадет вдруг на воду
поднятыми грудями -- и, вся странно видная в воде
голубовато-лиловым телом, косо разведет в разные стороны углы
рук и ног, совсем как лягушка...
-- Ну, до обеда, ты ведь помнишь: обед в двенадцать, --
отрицательно качая головой, сказал улан и встал со своим
выбритым подбородком, в бурых усах, соединенных с такими же
баками, высокий, старчески твердый, в просторном чесучовом
костюме и тупоносых башмаках, с костылем в широкой руке,
покрытой гречкою, потрепал меня по плечу и скорым шагом ушел. И
вот тут-то, когда я тоже встал, чтоб выйти через соседнюю
комнату на балкон, она и вскочила, мелькнула и скрылась, сразу
поразив меня радостным восхищением. Я вышел на балкон
изумленный: в самом деле, красавица! -- и долго стоял так, как
бы собираясь с мыслями. Я так ждал их в столовую, но когда
наконец услыхал их в столовой с балкона, вдруг сбежал в сад, --
охватил какой-то страх не то перед обеими, с одной из которых я
имел уже пленительную тайну, не то больше всего перед Натали,
перед тем мгновенным, чем она полчаса тому назад ослепила меня
в своей быстроте. Я походил по саду, лежавшему, как и вся
усадьба, в речной низменности, наконец преодолел себя, вошел с
напускной простотой и встретил веселую смелость Сони и милую
шутку Натали, которая с улыбкой вскинула на меня из черных
ресниц сияющую черноту своих глаз, особенно поразительную при
свете ее волос:
-- Мы уже виделись!
Потом мы стояли на балконе, облокотясь на каменную
баллюстраду, с летним удовольствием чувствуя, как горячо печет
нам раскрытые головы, и Натали стояла возле меня, а Соня, обняв
ее и будто рассеянно глядя куда-то, с усмешкой напевала: "Средь
шумного бала, случайно..." Потом выпрямилась:
-- Ну, купаться! В первую очередь мы, потом пойдешь ты...
Натали побежала за простынями, а она задержалась и шепнула
мне:
-- Изволь с нынешнего дня притворяться, что ты влюбился в
Натали. И берегись, если окажется, что тебе притворяться не
надо.
И я чуть не ответил с веселой дерзостью, что да, уже не
надо, а она, покосясь на дверь, тихо прибавила:
-- Приду к тебе после обеда...
Когда они вернулись, пошел в купальню я -- сперва по
длинной березовой аллее, потом среди разных старых деревьев
прибрежья, где тепло пахло речной водой и орали на древесных
верхушках грачи, шел и опять думал с двумя совершенно
противоположными чувствами о Натали и о Соне, что я буду
купаться в той же воде, в которой только что купались они...
После обеда среди всего того счастливого, бесцельного,
привольн
молодой утренний аппетит, молодое утреннее возбуждение, блеск
выспавшихся глаз, легкий налет пудры на как будто еще
помолодевших после сна щеках и этот смех за каждым словом, не
совсем естественный и тем более очаровательный... А перед
завтраком они пойдут по саду к реке, будут раздеваться в
купальне, освещаемые по голому телу сверху синевой неба, а
снизу отблеском прозрачной воды... Воображение всегда было живо
у меня, я мысленно видел, как Соня и Натали станут, держась за
перила лесенки в купальню, неловко сходить по ее ступенькам,
погруженным в воду, мокрым, холодным и скользким от противного
зеленого бархата слизи, наросшей на них, как Соня, откинув
назад густоволосую голову, решительно упадет вдруг на воду
поднятыми грудями -- и, вся странно видная в воде
голубовато-лиловым телом, косо разведет в разные стороны углы
рук и ног, совсем как лягушка...
-- Ну, до обеда, ты ведь помнишь: обед в двенадцать, --
отрицательно качая головой, сказал улан и встал со своим
выбритым подбородком, в бурых усах, соединенных с такими же
баками, высокий, старчески твердый, в просторном чесучовом
костюме и тупоносых башмаках, с костылем в широкой руке,
покрытой гречкою, потрепал меня по плечу и скорым шагом ушел. И
вот тут-то, когда я тоже встал, чтоб выйти через соседнюю
комнату на балкон, она и вскочила, мелькнула и скрылась, сразу
поразив меня радостным восхищением. Я вышел на балкон
изумленный: в самом деле, красавица! -- и долго стоял так, как
бы собираясь с мыслями. Я так ждал их в столовую, но когда
наконец услыхал их в столовой с балкона, вдруг сбежал в сад, --
охватил какой-то страх не то перед обеими, с одной из которых я
имел уже пленительную тайну, не то больше всего перед Натали,
перед тем мгновенным, чем она полчаса тому назад ослепила меня
в своей быстроте. Я походил по саду, лежавшему, как и вся
усадьба, в речной низменности, наконец преодолел себя, вошел с
напускной простотой и встретил веселую смелость Сони и милую
шутку Натали, которая с улыбкой вскинула на меня из черных
ресниц сияющую черноту своих глаз, особенно поразительную при
свете ее волос:
-- Мы уже виделись!
Потом мы стояли на балконе, облокотясь на каменную
баллюстраду, с летним удовольствием чувствуя, как горячо печет
нам раскрытые головы, и Натали стояла возле меня, а Соня, обняв
ее и будто рассеянно глядя куда-то, с усмешкой напевала: "Средь
шумного бала, случайно..." Потом выпрямилась:
-- Ну, купаться! В первую очередь мы, потом пойдешь ты...
Натали побежала за простынями, а она задержалась и шепнула
мне:
-- Изволь с нынешнего дня притворяться, что ты влюбился в
Натали. И берегись, если окажется, что тебе притворяться не
надо.
И я чуть не ответил с веселой дерзостью, что да, уже не
надо, а она, покосясь на дверь, тихо прибавила:
-- Приду к тебе после обеда...
Когда они вернулись, пошел в купальню я -- сперва по
длинной березовой аллее, потом среди разных старых деревьев
прибрежья, где тепло пахло речной водой и орали на древесных
верхушках грачи, шел и опять думал с двумя совершенно
противоположными чувствами о Натали и о Соне, что я буду
купаться в той же воде, в которой только что купались они...
После обеда среди всего того счастливого, бесцельного,
привольн