ыми горячих слез ресницами.
Он нашел ее мокрые от радостных слез губы и, остановив лошадь,
долго не мог оторваться от них. Потом, как слепой, не видя ни
зги в тумане и мраке, вышел из шарабана, бросил чуйку на землю
и потянул ее к себе за рукав. Все сразу поняв, она тотчас
соскочила к нему и, с быстрой заботливостью подняв весь свой
заветный наряд, новое платье и юбку, ощупью легла на чуйку,
навеки отдавая ему не только все свое тело, теперь уже полную
собственность его, но и всю свою душу.
Он опять отложил свой отъезд.
Она знала, что это ради нее, она видела, как он ласков с
ней, говорит уже как с близкой, своим тайным другом в доме, и
перестала бояться, трепетать, когда он подходил к ней, как
трепетала первое время. Он стал спокойнее и проще в любовные
минуты -- она быстро приладилась к нему. Она вся изменилась с
той быстротой, на какую способна молодость, сделалась ровна,
беззаботно-счастлива, уже легко называла его Петрушей и порой
даже притворялась, будто он докучает ей своими поцелуями: "Ах,
Господи, проходу мне от вас нету! Чуть завидит меня одну --
сейчас ко мне!" -- и это доставляло ей особенную радость:
значит, он любит меня, значит, он совсем мой, если я могу
говорить с ним так! И еще было счастье: высказывать ему свою
ревность, свое право на него:
-- Слава Богу, нету никаких работ на гумне, а то, были бы
девки, я бы вам показала, как ходить к ним! -- говорила она.
И прибавляла, вдруг смутившись, с трогательной попыткой
улыбки:
-- Ай вам мало меня одной?
Зима наступила рано. После туманов завернул морозный
северный ветер, сковал маслянистые колчи дорог, окаменил землю,
сжег последнюю траву в саду и на дворе. Пошли белесо-свинцовые
тучи, совсем обнажившийся сад шумел беспокойно, торопливо,
точно убегал куда-то, ночью белая луна так и ныряла в клубах
туч. Усадьба и деревня казались безнадежно бедны и грубы. Потом
стал порошить снег, убеляя мерзлую грязь точно сахарной пудрой,
и усадьба и видные из нее поля стали сизо-белы и просторны. На
деревне кончали последнюю работу -- ссыпали в погреба на зиму
картошки, перебирая их, отбрасывая гнилые. Как-то он пошел
пройтись по деревне, надев поддевку на лисьем меху и надвинув
меховую шапку. Северный ветер трепал ему усы, жег щеки. Надо
всем висело угрюмое небо, сизо-белое покатое поле за речкой
казалось очень близким. В деревне лежали на земле возле порогов
веретья с ворохами картошек. На веретьях сидели, работая, бабы
и девки, закутанные в пеньковые шали, в рваных куртках, в
разбитых валенках, с посиневшими лицами и руками, -- он с
ужасом думал: а под подолами у них совсем голые ноги!
Когда он пришел домой, она стояла в прихожей, обтирая
тряпкой кипящий самовар, чтобы нести его на стол, и тотчас
сказала вполголоса:
-- Это вы, верно, на деревню ходили, там девки картошки
перебирают... Что ж, гуляйте, гуляйте, высматривайте себе какую
получше!
И, сдерживая слезы, выскочила в сенцы. К вечеру густо,
густо повалил снег, и, пробегая мимо него по залу, она
взглянула на него с неудержимым детским весельем и, дразня,
шепнула:
-- Что, много теперь нагуляетесь? Да то ли еще будет --
собаки по всему двору катаются -- понесет такая кура, что и
носу из дому не высунете!
"Господи, -- подумал он, -- как же я соберусь с духом
сказать ей, что
Он нашел ее мокрые от радостных слез губы и, остановив лошадь,
долго не мог оторваться от них. Потом, как слепой, не видя ни
зги в тумане и мраке, вышел из шарабана, бросил чуйку на землю
и потянул ее к себе за рукав. Все сразу поняв, она тотчас
соскочила к нему и, с быстрой заботливостью подняв весь свой
заветный наряд, новое платье и юбку, ощупью легла на чуйку,
навеки отдавая ему не только все свое тело, теперь уже полную
собственность его, но и всю свою душу.
Он опять отложил свой отъезд.
Она знала, что это ради нее, она видела, как он ласков с
ней, говорит уже как с близкой, своим тайным другом в доме, и
перестала бояться, трепетать, когда он подходил к ней, как
трепетала первое время. Он стал спокойнее и проще в любовные
минуты -- она быстро приладилась к нему. Она вся изменилась с
той быстротой, на какую способна молодость, сделалась ровна,
беззаботно-счастлива, уже легко называла его Петрушей и порой
даже притворялась, будто он докучает ей своими поцелуями: "Ах,
Господи, проходу мне от вас нету! Чуть завидит меня одну --
сейчас ко мне!" -- и это доставляло ей особенную радость:
значит, он любит меня, значит, он совсем мой, если я могу
говорить с ним так! И еще было счастье: высказывать ему свою
ревность, свое право на него:
-- Слава Богу, нету никаких работ на гумне, а то, были бы
девки, я бы вам показала, как ходить к ним! -- говорила она.
И прибавляла, вдруг смутившись, с трогательной попыткой
улыбки:
-- Ай вам мало меня одной?
Зима наступила рано. После туманов завернул морозный
северный ветер, сковал маслянистые колчи дорог, окаменил землю,
сжег последнюю траву в саду и на дворе. Пошли белесо-свинцовые
тучи, совсем обнажившийся сад шумел беспокойно, торопливо,
точно убегал куда-то, ночью белая луна так и ныряла в клубах
туч. Усадьба и деревня казались безнадежно бедны и грубы. Потом
стал порошить снег, убеляя мерзлую грязь точно сахарной пудрой,
и усадьба и видные из нее поля стали сизо-белы и просторны. На
деревне кончали последнюю работу -- ссыпали в погреба на зиму
картошки, перебирая их, отбрасывая гнилые. Как-то он пошел
пройтись по деревне, надев поддевку на лисьем меху и надвинув
меховую шапку. Северный ветер трепал ему усы, жег щеки. Надо
всем висело угрюмое небо, сизо-белое покатое поле за речкой
казалось очень близким. В деревне лежали на земле возле порогов
веретья с ворохами картошек. На веретьях сидели, работая, бабы
и девки, закутанные в пеньковые шали, в рваных куртках, в
разбитых валенках, с посиневшими лицами и руками, -- он с
ужасом думал: а под подолами у них совсем голые ноги!
Когда он пришел домой, она стояла в прихожей, обтирая
тряпкой кипящий самовар, чтобы нести его на стол, и тотчас
сказала вполголоса:
-- Это вы, верно, на деревню ходили, там девки картошки
перебирают... Что ж, гуляйте, гуляйте, высматривайте себе какую
получше!
И, сдерживая слезы, выскочила в сенцы. К вечеру густо,
густо повалил снег, и, пробегая мимо него по залу, она
взглянула на него с неудержимым детским весельем и, дразня,
шепнула:
-- Что, много теперь нагуляетесь? Да то ли еще будет --
собаки по всему двору катаются -- понесет такая кура, что и
носу из дому не высунете!
"Господи, -- подумал он, -- как же я соберусь с духом
сказать ей, что