снул. На минуту очнулся, беспокоясь
сквозь сон от дрожащего огня свечи, дунул на нее и опять
заснул. Когда же опять открыл глаза, за двумя окнами во двор и
за боковым окном в сад, полным света, стояла осенняя лунная
ночь; пустая и одиноко прекрасная. Он нашел в сумраке возле
тахты туфли и пошел в соседнюю с кабинетом прихожую, чтобы
выйти на заднее крыльцо, -- поставить ему на ночь, что нужно,
забыли. Но дверь прихожей оказалась заперта на засов снаружи, и
он пошел по таинственно освещенному со двора дому на парадное
крыльцо. Туда выходили через главную прихожую и большие
бревенчатые сенцы, этой прихожей, против высокого окна над
старым рундуком, была перегородка, а за ней комната без окон,
где всегда жили горничные. Дверь в перегородке была
приотворена, за ней было темно. Он зажег спичку и увидал ее
спящую. Она навзничь лежала на деревянной кровати, в одной
рубашке и в бумазейной юбчонке, -- под рубашкой круглились ее
маленькие груди, босые ноги были заголены до колен, правая
рука, откинутая к стене, и лицо на подушке казались мертвыми...
Спичка погасла. Он постоял -- и осторожно подошел к кровати...
Выходя через темные сенцы на крыльцо, он лихорадочно
думал:
-- Как странно, как неожиданно! И неужто она правда спала?
Он постоял на крыльце, пошел по двору... И ночь какая-то
странная. Широкий, пустой, светло освещенный высокой луной
двор. Напротив сарая, крытые старой окаменевшей соломой, --
скотный двор, каретный сарай, конюшни. За их крышами, на
северном небосклоне, медленно расходятся таинственные ночные
облака -- снеговые мертвые горы. Над головой только легкие
белые, и высокая луна алмазно слезится в них, то и дело выходит
на темно-синие прогалины, на звездные глубины неба, и будто еще
ярче озаряет крыши и двор. И все вокруг как-то странно в своем
ночном существовании, отрешенном от всего человеческого,
бесцельно сияющее. И страною еще потому, что будто в первый раз
видит он весь этот ночной, лунный осенний мир...
Он сел возле каретного сарая на подножку тарантаса,
закиданного засохшей грязью. Было по-осеннему тепло, пахло
осенним садом, ночь была торжественна, бесстрастна и благостна
и как-то удивительно соединялась с теми чувствами, что унес он
от этого неожиданного соединения с полудетским женским
существом...
Она тихо зарыдала, придя в себя и будто бы только в эту
минуту поняв то, что случилось. Но может быть, не будто бы, а
действительно? Все тело ее поддавалось ему, как безжизненное.
Он сперва шепотом побудил ее: "Послушай, не бойся..." Она не
слыхала или притворялась, что не слышит. Он осторожно поцеловал
ее в горячую щеку -- она никак не отозвалась на поцелуй, и он
подумал, что она молча дала ему согласие на все, что за этим
может последовать. Он разъединил ее ноги, их нежное, горячее
тепло, -- она только вздохнула во сне, слабо потянулась и
закинула руку за голову...
-- А если притворства не было? -- подумал он, вставая с
подножки и взволнованно глядя на ночь. Когда она зарыдала,
сладко и горестно, он с чувством не только животной
благодарности за то неожиданное счастье, которое она
бессознательно дала ему, но и восторга, любви стал целовать ее
в шею, в грудь, все упоительно пахнущее чем-то деревенским,
девичьим. И она, рыдая, вдруг ответи
сквозь сон от дрожащего огня свечи, дунул на нее и опять
заснул. Когда же опять открыл глаза, за двумя окнами во двор и
за боковым окном в сад, полным света, стояла осенняя лунная
ночь; пустая и одиноко прекрасная. Он нашел в сумраке возле
тахты туфли и пошел в соседнюю с кабинетом прихожую, чтобы
выйти на заднее крыльцо, -- поставить ему на ночь, что нужно,
забыли. Но дверь прихожей оказалась заперта на засов снаружи, и
он пошел по таинственно освещенному со двора дому на парадное
крыльцо. Туда выходили через главную прихожую и большие
бревенчатые сенцы, этой прихожей, против высокого окна над
старым рундуком, была перегородка, а за ней комната без окон,
где всегда жили горничные. Дверь в перегородке была
приотворена, за ней было темно. Он зажег спичку и увидал ее
спящую. Она навзничь лежала на деревянной кровати, в одной
рубашке и в бумазейной юбчонке, -- под рубашкой круглились ее
маленькие груди, босые ноги были заголены до колен, правая
рука, откинутая к стене, и лицо на подушке казались мертвыми...
Спичка погасла. Он постоял -- и осторожно подошел к кровати...
Выходя через темные сенцы на крыльцо, он лихорадочно
думал:
-- Как странно, как неожиданно! И неужто она правда спала?
Он постоял на крыльце, пошел по двору... И ночь какая-то
странная. Широкий, пустой, светло освещенный высокой луной
двор. Напротив сарая, крытые старой окаменевшей соломой, --
скотный двор, каретный сарай, конюшни. За их крышами, на
северном небосклоне, медленно расходятся таинственные ночные
облака -- снеговые мертвые горы. Над головой только легкие
белые, и высокая луна алмазно слезится в них, то и дело выходит
на темно-синие прогалины, на звездные глубины неба, и будто еще
ярче озаряет крыши и двор. И все вокруг как-то странно в своем
ночном существовании, отрешенном от всего человеческого,
бесцельно сияющее. И страною еще потому, что будто в первый раз
видит он весь этот ночной, лунный осенний мир...
Он сел возле каретного сарая на подножку тарантаса,
закиданного засохшей грязью. Было по-осеннему тепло, пахло
осенним садом, ночь была торжественна, бесстрастна и благостна
и как-то удивительно соединялась с теми чувствами, что унес он
от этого неожиданного соединения с полудетским женским
существом...
Она тихо зарыдала, придя в себя и будто бы только в эту
минуту поняв то, что случилось. Но может быть, не будто бы, а
действительно? Все тело ее поддавалось ему, как безжизненное.
Он сперва шепотом побудил ее: "Послушай, не бойся..." Она не
слыхала или притворялась, что не слышит. Он осторожно поцеловал
ее в горячую щеку -- она никак не отозвалась на поцелуй, и он
подумал, что она молча дала ему согласие на все, что за этим
может последовать. Он разъединил ее ноги, их нежное, горячее
тепло, -- она только вздохнула во сне, слабо потянулась и
закинула руку за голову...
-- А если притворства не было? -- подумал он, вставая с
подножки и взволнованно глядя на ночь. Когда она зарыдала,
сладко и горестно, он с чувством не только животной
благодарности за то неожиданное счастье, которое она
бессознательно дала ему, но и восторга, любви стал целовать ее
в шею, в грудь, все упоительно пахнущее чем-то деревенским,
девичьим. И она, рыдая, вдруг ответи