увидит свет...
-- Черт с ней, -- сказал он, глядя на ее раскрасневшееся
личико. -- Черт с ней, я хочу видеть тебя...
Взяв ее, он не спускал с нее глаз. Она прошептала:
-- Я боюсь, -- что это вы на меня так смотрите?
-- Да то, что лучше тебя на свете нет. Эта головка с этой
маленькой косой вокруг нее, как у молоденькой Венеры...
Глаза ее засияли смехом, счастьем:
-- Какая это Винера?
-- Да уж такая... И эта рубашонка...
-- А вы купите мне миткалевую... Верно, вы правда меня
очень любите?
-- Нисколько не люблю. И опять ты пахнешь не то перепелом,
не то сухой коноплей...
-- Отчего ж вам это нравится? Вот вы говорили, что я
всегда говорю в это время... а теперь... сами говорите...
Она начала все крепче прижимать его к себе, хотела еще
что-то сказать и уже не могла...
Потом он потушил свечу и долго лежал молча, курил и думал:
а все-таки надо сказать, ужасно, но надо! И чуть слышно начал:
-- Танечка...
-- Что? -- так же таинственно спросила она.
-- Ведь мне надо уезжать...
Она даже поднялась:
-- Когда?
-- Все-таки скоро... очень скоро... У меня есть неотложные
дела...
Она упала на подушку:
-- Господи!
Его какие-то дела где-то там, в какой-то Москве, внушали
ей нечто вроде благоговения. Но как же все-таки расстаться с
ним ради этих дел? И она замолчала, быстро и беспомощно ища в
уме выхода из этого неразрешимого ужаса. Выхода не было.
Хотелось крикнуть: "Возьмите меня с собой!" Но она не смела --
разве это возможно?
-- Не могу же я век тут жить...
Она слушала и соглашалась: да, да...
-- Не могу же я взять тебя с собой... Она вдруг отчаянно
выговорила:
-- Почему?
Он быстро подумал: "Да, почему, почему?" И поспешно
ответил:
-- У меня нет дома, Таня, я всю жизнь езжу с места на
место... В Москве живу в номерах... И ни на ком никогда не
женюсь...
-- Отчего?
-- Оттого, что уж такой я родился.
-- И ни на ком никогда не женитесь?
-- Ни на ком, никогда! И даю тебе честное слово, мне,
ей-Богу, необходимо, очень важные и неотложные дела. К
Рождеству непременно приеду!
Она припала головой к нему, полежала, капая на его руки
теплыми слезами, и прошептала:
-- Ну, я пойду... Скоро светать начнет... И, поднявшись,
стала в темноте крестить его:
-- Сохрани вас Царица Небесная, сохрани Матерь Божия!
Прибежав к себе за перегородку, она села на постель и,
прижав к груди руки, слизывая с губ слезы, стала шептать под
гул метели в сенцах:
-- Господи батюшка! Царица Небесная! Дай, Господи, чтоб не
утихало хоть еще дня два!
Через два дня он уехал, -- еще проносились по двору
утихающие вихри, но он не мог больше длить тайное мучение ее и
свое и не сдался на уговоры Казаковой подождать хоть до завтра.
И дом и вся усадьба опустели, умерли. И представить себе
Москву и его в ней, его жизнь там, его какие-то дела, не было
никакой возможности.
На Рождество он не приехал. Что это были за дни! В какой
муке неразрешающегося ожидания, в каком жалком притворстве
перед самой собой, будто и нет никакого ожидания, шло время с
утра до вечера! И все Святки она ходила в самом лучшем своем
наряде -- в том платье и в тех полсапожках, в которых он
встретил ее тогда осенью, на вокзале, в тот незабвенный вечер.
Н
-- Черт с ней, -- сказал он, глядя на ее раскрасневшееся
личико. -- Черт с ней, я хочу видеть тебя...
Взяв ее, он не спускал с нее глаз. Она прошептала:
-- Я боюсь, -- что это вы на меня так смотрите?
-- Да то, что лучше тебя на свете нет. Эта головка с этой
маленькой косой вокруг нее, как у молоденькой Венеры...
Глаза ее засияли смехом, счастьем:
-- Какая это Винера?
-- Да уж такая... И эта рубашонка...
-- А вы купите мне миткалевую... Верно, вы правда меня
очень любите?
-- Нисколько не люблю. И опять ты пахнешь не то перепелом,
не то сухой коноплей...
-- Отчего ж вам это нравится? Вот вы говорили, что я
всегда говорю в это время... а теперь... сами говорите...
Она начала все крепче прижимать его к себе, хотела еще
что-то сказать и уже не могла...
Потом он потушил свечу и долго лежал молча, курил и думал:
а все-таки надо сказать, ужасно, но надо! И чуть слышно начал:
-- Танечка...
-- Что? -- так же таинственно спросила она.
-- Ведь мне надо уезжать...
Она даже поднялась:
-- Когда?
-- Все-таки скоро... очень скоро... У меня есть неотложные
дела...
Она упала на подушку:
-- Господи!
Его какие-то дела где-то там, в какой-то Москве, внушали
ей нечто вроде благоговения. Но как же все-таки расстаться с
ним ради этих дел? И она замолчала, быстро и беспомощно ища в
уме выхода из этого неразрешимого ужаса. Выхода не было.
Хотелось крикнуть: "Возьмите меня с собой!" Но она не смела --
разве это возможно?
-- Не могу же я век тут жить...
Она слушала и соглашалась: да, да...
-- Не могу же я взять тебя с собой... Она вдруг отчаянно
выговорила:
-- Почему?
Он быстро подумал: "Да, почему, почему?" И поспешно
ответил:
-- У меня нет дома, Таня, я всю жизнь езжу с места на
место... В Москве живу в номерах... И ни на ком никогда не
женюсь...
-- Отчего?
-- Оттого, что уж такой я родился.
-- И ни на ком никогда не женитесь?
-- Ни на ком, никогда! И даю тебе честное слово, мне,
ей-Богу, необходимо, очень важные и неотложные дела. К
Рождеству непременно приеду!
Она припала головой к нему, полежала, капая на его руки
теплыми слезами, и прошептала:
-- Ну, я пойду... Скоро светать начнет... И, поднявшись,
стала в темноте крестить его:
-- Сохрани вас Царица Небесная, сохрани Матерь Божия!
Прибежав к себе за перегородку, она села на постель и,
прижав к груди руки, слизывая с губ слезы, стала шептать под
гул метели в сенцах:
-- Господи батюшка! Царица Небесная! Дай, Господи, чтоб не
утихало хоть еще дня два!
Через два дня он уехал, -- еще проносились по двору
утихающие вихри, но он не мог больше длить тайное мучение ее и
свое и не сдался на уговоры Казаковой подождать хоть до завтра.
И дом и вся усадьба опустели, умерли. И представить себе
Москву и его в ней, его жизнь там, его какие-то дела, не было
никакой возможности.
На Рождество он не приехал. Что это были за дни! В какой
муке неразрешающегося ожидания, в каком жалком притворстве
перед самой собой, будто и нет никакого ожидания, шло время с
утра до вечера! И все Святки она ходила в самом лучшем своем
наряде -- в том платье и в тех полсапожках, в которых он
встретил ее тогда осенью, на вокзале, в тот незабвенный вечер.
Н