ла ему женским
бессознательным порывом -- крепко и тоже будто благодарно
обняла и прижала к себе его голову. Кто он, она еще не понимала
в полусне, но все равно -- это был тот, с кем она, в некий
срок, впервые должна была соединиться в самой тайной и
блаженно-смертной близости. Эта близость, обоюдная, совершилась
и уже ничем в мире расторгнута быть не может, и он навеки унес
ее в себе, и вот эта необыкновенная ночь принимает его в свое
непостижимое светлое царство вместе с нею, с этой близостью...
Как он мог, уезжая, вспоминать ее только случайно,
забывать ее милый простосердечный голосок, ее то радостные, то
грустные, но всегда любящие, преданные глаза, как он мог любить
других и некоторым из них придавать гораздо больше значения,
чем ей!
На другой день она служила, не поднимая глаз. Казакова
спросила:
-- Что это ты такая, Таня?
Она покорно ответила:
-- Мало ли у меня горя, барыня...
Казакова сказала ему, когда она вышла:
-- Да, конечно: сирота, без матери, отец нищий, беспутный
мужик...
Перед вечером, когда она ставила на крыльце самовар, он,
проходя, сказал ей:
-- Ты не думай, я тебя давно полюбил. Брось плакать,
убиваться, этим ничему не поможешь...
Она тихо ответила, смаргивая слезы и суя в самовар
пылающие щепки:
-- Кабы правда полюбили, все бы легче было...
Потом она стала иногда взглядывать на него, как бы несмело
спрашивать взглядом: правда?
Раз вечером, когда она вошла оправлять ему постель, он
подошел к ней и обнял ее за плечо. Она с испугом взглянула на
него и, вся покраснев, прошептала:
-- Отойдите за-ради Господа. Того гляди старуха зайдет...
-- Какая старуха?
-- Да старая горничная, будто не знаете!
-- Я к тебе нынче ночью приду...
Ее точно обожгло, -- первое время старуха приводила ее в
ужас:
-- Ох, что вы, что вы! Я с ума от страха сойду!
-- Ну, не надо, не бойся, не приду, -- сказал он поспешно.
Она служила теперь уже по-прежнему, скоро и заботливо,
опять стала вихрем носиться через двор в кухню, как носилась
прежде, и порой, улучив удобную минуту, тайком бросала на него
взгляды уже смущенно-радостные. И вот однажды утром, чем свет,
когда он еще спал, ее отправили в город за покупками. За обедом
Казакова сказала:
-- Что делать, старосту с работником я отослала на
мельницу, некого послать за Таней на станцию. Может, ты бы
съездил?
Он, сдержав радость, ответил с притворной небрежностью:
-- Что ж, охотно проедусь.
Старая горничная, подававшая на стол, нахмурилась:
-- За что ж вы, сударыня, хотите девку навек осрамить? Что
ж после этого начнут говорить про нее по всему селу?
-- Ну, поезжай сама, -- сказала Казакова. -- Что ж ей,
пешком, что ли, со станции идти?
Около четырех он выехал, в шарабане, на старой высокой
черной кобыле и, боясь опоздать к поезду, погнал ее за селом
шибко, подскакивая по маслянистой, колчеватой, подмерзшей и
потом отсыревшей дороге, -- последние дни были влажные,
туманные, а в тот день туман был особенно густ: еще когда он
ехал по селу, казалось, что наступает ночь, и в избах уже видны
были дымно-красные огни, какие-то дикие за сизостью тумана.
Дальше, в поле, стало совсем почти темно и от тумана уже
непроглядно. Навстречу тянуло холодным ветром и мокрой мглой.
Но в
бессознательным порывом -- крепко и тоже будто благодарно
обняла и прижала к себе его голову. Кто он, она еще не понимала
в полусне, но все равно -- это был тот, с кем она, в некий
срок, впервые должна была соединиться в самой тайной и
блаженно-смертной близости. Эта близость, обоюдная, совершилась
и уже ничем в мире расторгнута быть не может, и он навеки унес
ее в себе, и вот эта необыкновенная ночь принимает его в свое
непостижимое светлое царство вместе с нею, с этой близостью...
Как он мог, уезжая, вспоминать ее только случайно,
забывать ее милый простосердечный голосок, ее то радостные, то
грустные, но всегда любящие, преданные глаза, как он мог любить
других и некоторым из них придавать гораздо больше значения,
чем ей!
На другой день она служила, не поднимая глаз. Казакова
спросила:
-- Что это ты такая, Таня?
Она покорно ответила:
-- Мало ли у меня горя, барыня...
Казакова сказала ему, когда она вышла:
-- Да, конечно: сирота, без матери, отец нищий, беспутный
мужик...
Перед вечером, когда она ставила на крыльце самовар, он,
проходя, сказал ей:
-- Ты не думай, я тебя давно полюбил. Брось плакать,
убиваться, этим ничему не поможешь...
Она тихо ответила, смаргивая слезы и суя в самовар
пылающие щепки:
-- Кабы правда полюбили, все бы легче было...
Потом она стала иногда взглядывать на него, как бы несмело
спрашивать взглядом: правда?
Раз вечером, когда она вошла оправлять ему постель, он
подошел к ней и обнял ее за плечо. Она с испугом взглянула на
него и, вся покраснев, прошептала:
-- Отойдите за-ради Господа. Того гляди старуха зайдет...
-- Какая старуха?
-- Да старая горничная, будто не знаете!
-- Я к тебе нынче ночью приду...
Ее точно обожгло, -- первое время старуха приводила ее в
ужас:
-- Ох, что вы, что вы! Я с ума от страха сойду!
-- Ну, не надо, не бойся, не приду, -- сказал он поспешно.
Она служила теперь уже по-прежнему, скоро и заботливо,
опять стала вихрем носиться через двор в кухню, как носилась
прежде, и порой, улучив удобную минуту, тайком бросала на него
взгляды уже смущенно-радостные. И вот однажды утром, чем свет,
когда он еще спал, ее отправили в город за покупками. За обедом
Казакова сказала:
-- Что делать, старосту с работником я отослала на
мельницу, некого послать за Таней на станцию. Может, ты бы
съездил?
Он, сдержав радость, ответил с притворной небрежностью:
-- Что ж, охотно проедусь.
Старая горничная, подававшая на стол, нахмурилась:
-- За что ж вы, сударыня, хотите девку навек осрамить? Что
ж после этого начнут говорить про нее по всему селу?
-- Ну, поезжай сама, -- сказала Казакова. -- Что ж ей,
пешком, что ли, со станции идти?
Около четырех он выехал, в шарабане, на старой высокой
черной кобыле и, боясь опоздать к поезду, погнал ее за селом
шибко, подскакивая по маслянистой, колчеватой, подмерзшей и
потом отсыревшей дороге, -- последние дни были влажные,
туманные, а в тот день туман был особенно густ: еще когда он
ехал по селу, казалось, что наступает ночь, и в избах уже видны
были дымно-красные огни, какие-то дикие за сизостью тумана.
Дальше, в поле, стало совсем почти темно и от тумана уже
непроглядно. Навстречу тянуло холодным ветром и мокрой мглой.
Но в