аждому
из них излагая цeль нашего визита в нeскольких словах, каждым были приняты с
отмeнным радушiем, и в три-четыре часа собрали 160 тысяч франков, а что это
было тридцать лeт тому назад! И книгоиздательство мы вскорe основали и оно
было тоже немалым матерiальным подспорьем не только нам с Толстыми. Но у
Толстых была постоянная бeда: денег им никогда не хватало. Не раз говорил он
мнe в Парижe:
-- Господи, до чего хорошо живем мы во всeх отношенiях, за весь свой
вeк не жил я так, только вот деньги черт их знает куда страшно быстро
исчезают в суматохe...
-- В какой суматохe?
-- Ну я уж не знаю, в какой; главное то, 229 что пустые карманы я
совершенно ненавижу, поeхать куда-нибудь в город, смотрeть на витрины без
возможности купить что-нибудь -- истинное мученiе для меня; покупать я люблю
даже всякую совсeм ненужную ерунду до страсти! Кромe того, вeдь нас пять
человeк, считая эту эстонку при дeтях. Вот и надо постоянно ловчиться...
Раз он сказал совсeм другое: "А будь я очень богат, было бы чертовски
скучно..." Но пока ловчиться все же было надо, и он ловчился: прieхав в
Париж, встрeтил там стараго московскаго друга Крандiевских, состоятельнаго
человeка, и при его помощи не только жил первое время, но даже и одeлся и
обулся с порядочным запасом:
-- Я не дурак, <--> говорил он мнe, смeясь, -- тотчас накупил себe
бeлья, ботинок, у меня их цeлых шесть пар и всe лучшей марки и на
великолeпных колодках, заказал три пиджачных костюма, смокинг, два пальто...
Шляпы у меня тоже превосходныя, на всe сезоны...
В надеждe на паденiе большевиков нeкоторые парижскiе русскiе богатые
люди и банки покупали в первые годы эмиграцiи разные имущества эмигрантов,
оставшiяся в Россiи, и Толстой продал за 18 тысяч франков свое
несуществующее в Россiи имeнiе и, выпучивал глаза, разсказывая мнe об этом:
-- Понимаете, какая дурацкая исторiя вышла: я все им изложил честь
честью, и сколько десятин, и сколько пахотной земли и всяких угодiй, как
вдруг спрашивают: а гдe же находится это имeнiе? Я, было, заметался, как
сукин сын, не зная, как соврать, да к счастью вспомнил комедiю "Каширская
старина" и быстро говорю: 230 в каширском уeздe, при деревнe Порточки... И,
слава Богу, продал!
Жили мы с Толстыми в Парижe особенно дружно, встрeчались с ними часто,
то бывали они в гостях у наших общих друзей и знакомых, то Толстой приходил
к нам с Наташей, то присылал нам записочки в таком, напримeр, родe:
"У нас нынче, буйабез от Прьюнье и такое Пуи (древнее), какого никто и
никогда не пивал, четыре сорта сыру, котлеты от Потэн, и мы с Наташей
боимся, что никто не придет. Умоляю -- быть в семь с половиной!"
"Может быть, вы и Цетлины зайдете к нам вечерком -- выпить стакан
добраго вина и полюбоваться огнями этого чуднаго города, который так далеко
виден с нашего шестого этажа. Мы с Наташей к вашему приходу оклеим прихожую
новыми обоями..."
Но прошел год, прошел другой, денег не хватало все чаще, и Толстой стал
бормотать:
-- Совершенно не понимаю, как быть дальше! Сорвал со всeх, с кого было
можно, уже 37 тысяч франков, -- в долг, разумeется, как это принято говорить
между порядочными людьми, -- теперь блeднeют, когда я вхожу в какой-нибудь
дом на обeд или на вечер, зная, что я тотчас подойду к кому-нибудь,
притворно задыхаясь: тысячу франков до
из них излагая цeль нашего визита в нeскольких словах, каждым были приняты с
отмeнным радушiем, и в три-четыре часа собрали 160 тысяч франков, а что это
было тридцать лeт тому назад! И книгоиздательство мы вскорe основали и оно
было тоже немалым матерiальным подспорьем не только нам с Толстыми. Но у
Толстых была постоянная бeда: денег им никогда не хватало. Не раз говорил он
мнe в Парижe:
-- Господи, до чего хорошо живем мы во всeх отношенiях, за весь свой
вeк не жил я так, только вот деньги черт их знает куда страшно быстро
исчезают в суматохe...
-- В какой суматохe?
-- Ну я уж не знаю, в какой; главное то, 229 что пустые карманы я
совершенно ненавижу, поeхать куда-нибудь в город, смотрeть на витрины без
возможности купить что-нибудь -- истинное мученiе для меня; покупать я люблю
даже всякую совсeм ненужную ерунду до страсти! Кромe того, вeдь нас пять
человeк, считая эту эстонку при дeтях. Вот и надо постоянно ловчиться...
Раз он сказал совсeм другое: "А будь я очень богат, было бы чертовски
скучно..." Но пока ловчиться все же было надо, и он ловчился: прieхав в
Париж, встрeтил там стараго московскаго друга Крандiевских, состоятельнаго
человeка, и при его помощи не только жил первое время, но даже и одeлся и
обулся с порядочным запасом:
-- Я не дурак, <--> говорил он мнe, смeясь, -- тотчас накупил себe
бeлья, ботинок, у меня их цeлых шесть пар и всe лучшей марки и на
великолeпных колодках, заказал три пиджачных костюма, смокинг, два пальто...
Шляпы у меня тоже превосходныя, на всe сезоны...
В надеждe на паденiе большевиков нeкоторые парижскiе русскiе богатые
люди и банки покупали в первые годы эмиграцiи разные имущества эмигрантов,
оставшiяся в Россiи, и Толстой продал за 18 тысяч франков свое
несуществующее в Россiи имeнiе и, выпучивал глаза, разсказывая мнe об этом:
-- Понимаете, какая дурацкая исторiя вышла: я все им изложил честь
честью, и сколько десятин, и сколько пахотной земли и всяких угодiй, как
вдруг спрашивают: а гдe же находится это имeнiе? Я, было, заметался, как
сукин сын, не зная, как соврать, да к счастью вспомнил комедiю "Каширская
старина" и быстро говорю: 230 в каширском уeздe, при деревнe Порточки... И,
слава Богу, продал!
Жили мы с Толстыми в Парижe особенно дружно, встрeчались с ними часто,
то бывали они в гостях у наших общих друзей и знакомых, то Толстой приходил
к нам с Наташей, то присылал нам записочки в таком, напримeр, родe:
"У нас нынче, буйабез от Прьюнье и такое Пуи (древнее), какого никто и
никогда не пивал, четыре сорта сыру, котлеты от Потэн, и мы с Наташей
боимся, что никто не придет. Умоляю -- быть в семь с половиной!"
"Может быть, вы и Цетлины зайдете к нам вечерком -- выпить стакан
добраго вина и полюбоваться огнями этого чуднаго города, который так далеко
виден с нашего шестого этажа. Мы с Наташей к вашему приходу оклеим прихожую
новыми обоями..."
Но прошел год, прошел другой, денег не хватало все чаще, и Толстой стал
бормотать:
-- Совершенно не понимаю, как быть дальше! Сорвал со всeх, с кого было
можно, уже 37 тысяч франков, -- в долг, разумeется, как это принято говорить
между порядочными людьми, -- теперь блeднeют, когда я вхожу в какой-нибудь
дом на обeд или на вечер, зная, что я тотчас подойду к кому-нибудь,
притворно задыхаясь: тысячу франков до