нeмцев, и поистинe "тьмы и
тьмы скифов", будто бы столь грозных и могучих, -- "Попробуйте сразиться с
нами!" -- удирали с фронта во всe лопатки, а всего через мeсяц послe того
был подписан большевиками в Брест Литовске знаменитый "похабный мир"...
Мы с женой в концe мая того года уeхали из Москвы в Одессу довольно
законно: за год до февральской революцiи я оказал большую услугу нeкоему
приват доценту Фриче, литератору, читавшему гдe-то лекцiи, ярому
соцiал-демократу, спас его ходатайством перед московским градоначальником от
высылки из Москвы за его подпольныя революцiонныя брошюрки, и вот, при
большевиках, этот Фриче стал кeм-то вродe министра иностранных дeл, и я,
явившись однажды к нему, потребовал, чтобы он немедленно дал нам пропуск из
Москвы (до станцiи Орша, за которой находились области оккупированныя) и он,
растерявшись, не только поспeшил дать этот пропуск, но предложил доeхать до
Орши в каком-то санитарном поeздe, шедшем зачeм-то туда. Так мы и уeхали из
Москвы, -- навсегда, как оказалось, -- и какое это было всетаки ужасное
путешествiе! Поeзд шел с вооруженной охраной, -- на случай нападенiя на него
послeдних удиравших с фронта "скифов" -- по ночам проходил в темнотe и весь
затемненный станцiи, и что только было на вокзалах этих станцiй, залитых
рвотой и нечистотами, оглашаемых дикими, надрывными, пьяными воплями и
пeснями, то есть "музыкой революцiи"! 223
В тот год власть большевиков простиралась еще на небольшую часть
Россiи, все остальное было или свободно или занято нeмцами, австрiйцами, и с
их согласiя и при их поддержкe управлялось самостоятельно. В тот год уже шло
великое бeгство из Великороссiи людей всeх чинов и званiй, всякаго пола и
возраста -- всякiй, кто мог, бeжал в еще свободную и неголодающую Россiю. И
вот оказался через нeкоторое время и Толстой в числe бeжавших. В августe
прieхала в Одессу его вторая жена, поэтесса Наташа Крандiевская, с двумя
дeтьми, потом появился и он сам. Тут он встрeтился со мной как ни в чем ни
бывало и кричал уже с полной искренностью и с такой запальчивостью, какой я
еще не знал в нем:
-- Вы не повeрите, -- кричал он, -- до чего я счастлив, что удрал
наконец от этих негодяев, засeвших в Кремлe, вы, надeюсь, отлично понимали,
что орал я на вас на этом собранiи по поводу идiотских "Двeнадцати" и потом
все время подличал только потому, что уже давно рeшил удрать и при том как
можно удобнeе и выгоднeе. Думаю, что зимой будем, Бог даст, опять в Москвe.
Как ни оскотинeл русскiй народ, он не может не понимать, что творится! Я
слышал по дорогe сюда, на остановках в разных городах и в поeздах, такiя
рeчи хороших, бородатых мужиков насчет не только всeх этих Свердловых и
Троцких, но и самаго Ленина, что меня мороз по кожe драл! Погоди, погоди,
говорят, доберемся и до них! И доберутся! Бог свидeтель, я бы сапоги теперь
цeловал у всякого царя! У меня самаго рука бы не дрогнула ржавым шилом
выколоть глаза Ленину или Троцкому, попадись они мнe, -- вот 224 как мужики
выкалывали глаза заводским жеребцам и маткам в помeщичьих усадьбах, когда
жгли и грабили их!
Осень, а затeм зиму, очень тревожную, со смeной властей, а иногда и с
уличными боями, мы и Толстые прожили в Одессe всетаки болeе или менeе
сносно, кое что продавали разным то и дeло возникавшим по югу Россiи
книгоиздательствам, -- Толстой, кромe
тьмы скифов", будто бы столь грозных и могучих, -- "Попробуйте сразиться с
нами!" -- удирали с фронта во всe лопатки, а всего через мeсяц послe того
был подписан большевиками в Брест Литовске знаменитый "похабный мир"...
Мы с женой в концe мая того года уeхали из Москвы в Одессу довольно
законно: за год до февральской революцiи я оказал большую услугу нeкоему
приват доценту Фриче, литератору, читавшему гдe-то лекцiи, ярому
соцiал-демократу, спас его ходатайством перед московским градоначальником от
высылки из Москвы за его подпольныя революцiонныя брошюрки, и вот, при
большевиках, этот Фриче стал кeм-то вродe министра иностранных дeл, и я,
явившись однажды к нему, потребовал, чтобы он немедленно дал нам пропуск из
Москвы (до станцiи Орша, за которой находились области оккупированныя) и он,
растерявшись, не только поспeшил дать этот пропуск, но предложил доeхать до
Орши в каком-то санитарном поeздe, шедшем зачeм-то туда. Так мы и уeхали из
Москвы, -- навсегда, как оказалось, -- и какое это было всетаки ужасное
путешествiе! Поeзд шел с вооруженной охраной, -- на случай нападенiя на него
послeдних удиравших с фронта "скифов" -- по ночам проходил в темнотe и весь
затемненный станцiи, и что только было на вокзалах этих станцiй, залитых
рвотой и нечистотами, оглашаемых дикими, надрывными, пьяными воплями и
пeснями, то есть "музыкой революцiи"! 223
В тот год власть большевиков простиралась еще на небольшую часть
Россiи, все остальное было или свободно или занято нeмцами, австрiйцами, и с
их согласiя и при их поддержкe управлялось самостоятельно. В тот год уже шло
великое бeгство из Великороссiи людей всeх чинов и званiй, всякаго пола и
возраста -- всякiй, кто мог, бeжал в еще свободную и неголодающую Россiю. И
вот оказался через нeкоторое время и Толстой в числe бeжавших. В августe
прieхала в Одессу его вторая жена, поэтесса Наташа Крандiевская, с двумя
дeтьми, потом появился и он сам. Тут он встрeтился со мной как ни в чем ни
бывало и кричал уже с полной искренностью и с такой запальчивостью, какой я
еще не знал в нем:
-- Вы не повeрите, -- кричал он, -- до чего я счастлив, что удрал
наконец от этих негодяев, засeвших в Кремлe, вы, надeюсь, отлично понимали,
что орал я на вас на этом собранiи по поводу идiотских "Двeнадцати" и потом
все время подличал только потому, что уже давно рeшил удрать и при том как
можно удобнeе и выгоднeе. Думаю, что зимой будем, Бог даст, опять в Москвe.
Как ни оскотинeл русскiй народ, он не может не понимать, что творится! Я
слышал по дорогe сюда, на остановках в разных городах и в поeздах, такiя
рeчи хороших, бородатых мужиков насчет не только всeх этих Свердловых и
Троцких, но и самаго Ленина, что меня мороз по кожe драл! Погоди, погоди,
говорят, доберемся и до них! И доберутся! Бог свидeтель, я бы сапоги теперь
цeловал у всякого царя! У меня самаго рука бы не дрогнула ржавым шилом
выколоть глаза Ленину или Троцкому, попадись они мнe, -- вот 224 как мужики
выкалывали глаза заводским жеребцам и маткам в помeщичьих усадьбах, когда
жгли и грабили их!
Осень, а затeм зиму, очень тревожную, со смeной властей, а иногда и с
уличными боями, мы и Толстые прожили в Одессe всетаки болeе или менeе
сносно, кое что продавали разным то и дeло возникавшим по югу Россiи
книгоиздательствам, -- Толстой, кромe