ернуться, вышел из
толпы и ушел от нея. А вот на днях прибeжал из Симферополя всeм вам
извeстный П., -- я назвал точно его фамилiю, -- и говорит, что в Симферополe
рабочiе и дезертиры ходят буквально по колeна в крови, живьем сожгли в
паровозной топкe какого-то старенькаго отставного военнаго. Не странно ли
вам, что в такiе дни Блок кричит на нас: "Слушайте, слушайте музыку
революцiи!" и сочиняет "Двeнадцать", а в своей брошюрe "Интеллигенцiя и
революцiя" увeряет нас, что русскiй народ был совершенно прав, когда в
прошлом октябрe стрeлял по соборам в Кремлe, доказывая эту правоту такой
ужасающей ложью на русских священнослужителей, которой я просто не знаю
равной: "В этих соборах, говорит он, толстопузый поп цeлыя столeтiя водкой
торговал, икая!" Что до "Двeнадцати", то это произведенiе 215 и впрямь
изумительно, но только в том смыслe<,> до чего оно дурно во всeх отношенiях.
Блок нестерпимо поэтичный поэт, у него, как у Бальмонта, почти никогда нeт
ни одного словечка в простотe, все сверх всякой мeры красиво, краснорeчиво,
он не знает, не чувствует, что высоким стилем все можно опошлить. Но вот
послe великаго множества нарочито загадочных, почти сплошь совершенно никому
непонятных, литературно выдуманных символических, мистических стихов, он
написал, наконец, нeчто уже слишком понятное. Ибо уж до чего это дешевый,
плоскiй трюк: он берет зимнiй вечер в Петербургe, теперь особенно страшном,
гдe люди гибнут от холода, от голода, гдe нельзя выйти даже днем на улицу из
боязни быть ограбленным и раздeтым до гола, и говорит: вот смотрите, что
творится там сейчас пьяной, буйной солдатней, но вeдь в концe концов всe ея
дeянiя святы разгульным разрушенiем прежней Россiи и что впереди нея идет
Сам Христос, что это Его апостолы:
Товарищ, винтовку держи не трусь!
Пальнем-ка пулей в Святую Русь,
В кондовую,
В избяную,
В толстозадую!
Почему Святая Русь оказалась у Блока только избяной да еще и
толстозадой? Очевидно, потому, что большевики, лютые враги народников, всe
свои революцiонные планы и надежды поставившiе не на деревню, не на
крестьянство, а на подонки пролетарiата, на кабацкую голь, на босяков, на
всeх тeх, кого Ленин плeнил 216 полным разрeшенiем "грабить награбленное". И
вот Блок пошло издeвается над этой избяной Русью, над Учредительным
Собранiем, которое они обeщали народу до октября, но разогнали, захватив
власть, над "буржуем", над обывателем, над священником:
От зданiя к зданiю
На канатe -- плакат:
"Вся власть Учредительному Собранiю!"
А вон и долгополый --
Что нынче невеселый,
Товарищ, поп?
Вон барыня в каракулe --
Поскользнулась
И -- бац -- растянулась!
"Двeнадцать" есть набор стишков, частушек, то будто бы трагических, то
плясовых, а в общем претендующих быть чeм-то в высшей степени русским,
народным. И все это прежде всего чертовски скучно безконечной болтливостью и
однообразiем все одного и того же разнообразiя, надоeдает несмeтными ай, ай,
эх, эх, ах, ах, ой, ой, тратата, трахтахтах... Блок задумал воспроизвести
народный язык, народныя чувства, но вышло нeчто совершенно лубочное,
неумeлое, сверх всякой мeры вульгарное:
Буржуй на перекресткe
В воротник упрятал нос...
Стоит буржуй, ка
толпы и ушел от нея. А вот на днях прибeжал из Симферополя всeм вам
извeстный П., -- я назвал точно его фамилiю, -- и говорит, что в Симферополe
рабочiе и дезертиры ходят буквально по колeна в крови, живьем сожгли в
паровозной топкe какого-то старенькаго отставного военнаго. Не странно ли
вам, что в такiе дни Блок кричит на нас: "Слушайте, слушайте музыку
революцiи!" и сочиняет "Двeнадцать", а в своей брошюрe "Интеллигенцiя и
революцiя" увeряет нас, что русскiй народ был совершенно прав, когда в
прошлом октябрe стрeлял по соборам в Кремлe, доказывая эту правоту такой
ужасающей ложью на русских священнослужителей, которой я просто не знаю
равной: "В этих соборах, говорит он, толстопузый поп цeлыя столeтiя водкой
торговал, икая!" Что до "Двeнадцати", то это произведенiе 215 и впрямь
изумительно, но только в том смыслe<,> до чего оно дурно во всeх отношенiях.
Блок нестерпимо поэтичный поэт, у него, как у Бальмонта, почти никогда нeт
ни одного словечка в простотe, все сверх всякой мeры красиво, краснорeчиво,
он не знает, не чувствует, что высоким стилем все можно опошлить. Но вот
послe великаго множества нарочито загадочных, почти сплошь совершенно никому
непонятных, литературно выдуманных символических, мистических стихов, он
написал, наконец, нeчто уже слишком понятное. Ибо уж до чего это дешевый,
плоскiй трюк: он берет зимнiй вечер в Петербургe, теперь особенно страшном,
гдe люди гибнут от холода, от голода, гдe нельзя выйти даже днем на улицу из
боязни быть ограбленным и раздeтым до гола, и говорит: вот смотрите, что
творится там сейчас пьяной, буйной солдатней, но вeдь в концe концов всe ея
дeянiя святы разгульным разрушенiем прежней Россiи и что впереди нея идет
Сам Христос, что это Его апостолы:
Товарищ, винтовку держи не трусь!
Пальнем-ка пулей в Святую Русь,
В кондовую,
В избяную,
В толстозадую!
Почему Святая Русь оказалась у Блока только избяной да еще и
толстозадой? Очевидно, потому, что большевики, лютые враги народников, всe
свои революцiонные планы и надежды поставившiе не на деревню, не на
крестьянство, а на подонки пролетарiата, на кабацкую голь, на босяков, на
всeх тeх, кого Ленин плeнил 216 полным разрeшенiем "грабить награбленное". И
вот Блок пошло издeвается над этой избяной Русью, над Учредительным
Собранiем, которое они обeщали народу до октября, но разогнали, захватив
власть, над "буржуем", над обывателем, над священником:
От зданiя к зданiю
На канатe -- плакат:
"Вся власть Учредительному Собранiю!"
А вон и долгополый --
Что нынче невеселый,
Товарищ, поп?
Вон барыня в каракулe --
Поскользнулась
И -- бац -- растянулась!
"Двeнадцать" есть набор стишков, частушек, то будто бы трагических, то
плясовых, а в общем претендующих быть чeм-то в высшей степени русским,
народным. И все это прежде всего чертовски скучно безконечной болтливостью и
однообразiем все одного и того же разнообразiя, надоeдает несмeтными ай, ай,
эх, эх, ах, ах, ой, ой, тратата, трахтахтах... Блок задумал воспроизвести
народный язык, народныя чувства, но вышло нeчто совершенно лубочное,
неумeлое, сверх всякой мeры вульгарное:
Буржуй на перекресткe
В воротник упрятал нос...
Стоит буржуй, ка