к пес голодный,
Стоит безмолвный, как вопрос,
И старый мiр, как пес безродный,
Стоит за ним, поджавши хвост...
Свобода, свобода, 217
Эх, эх, без креста!
Тратата!
А Ванька с Катькой в кабакe,
У ей керенки есть в чулкe!
Ну, Ванька, сукин сын, буржуй,
Мою попробуй поцeлуй!
Катька с Ванькой занята --
Чeм, чeм занята?
Снeг крутит, лихач кричит,
Ванька с Катькою летит --
Елекстрическiй фонарик
На оглобельках...
Ах, ах, пади!
Это ли не народный язык! "Елекстрическiй"! Попробуйте-ка произнести! И
совершенно смeхотворная нeжность к оглоблям, -- "оглобельки", -- очевидно,
тоже народная. А дальше нeчто еще болeе народное:
Ах, ты Катя, моя Катя,
Толстоморденькая!
Гетры сeрые носила,
Шоколад Миньон жрала,
С юнькерем гулять ходила,
С солдатьем теперь пошла?
Исторiя с этой Катькой кончается убiйством ея и истерическим раскаянiем
убiйцы, какого-то Петрухи, товарища какого-то Андрюхи:
Опять навстрeчу несется вскачь,
Летит, вопит, орет лихач...
Стой, стой! Андрюха, помогай,
Петруха, сзаду забeгай!
Трахтахтахтах! 218
Что, Катька, рада? -- Ни гугу!
Лежи ты, падаль, на снeгу!
Эх, эх,
Позабавиться не грeх!
Ты лети, буржуй, воробышком,
Выпью кровушку
За зазнобушку,
Чернобровушку!
И опять идут двeнадцать,
За плечами ружьеца,
Лишь у бeднаго убiйцы
Не видать совсeм лица!
Бeдный убiйца, один из двeнадцати Христовых апостолов, которые идут
совершенно неизвeстно куда и зачeм, и из числа которых мы знаем только
Андрюху и Петруху, уже ревет, рыдает, раскаивается, -- вeдь уж так всегда
полагается, давно извeстно, до чего русская преступная душа любит
раскаиваться:
Ох, товарищи родные,
Эту дeвку я любил,
Ночки черныя, хмельныя
С этой дeвкой проводил!
"Ты лети, буржуй, воробышком", -- опять буржуй и уж совсeм ни к селу,
ни к городу, буржуй никак не был виноват в том, что Катька была с Ванькой
занята, -- а дальше кровушка, зазнобушка, чернобровушка, ночки черныя,
хмельныя -- от этого то заборнаго, то сусальнаго русскаго стиля с несмeтными
восклицательными знаками начинает уже тошнить, но Блок не унимается: 219
Из-за удали бeдовой
В огневых ея очах,
Из-за родинки пунцовой
Возлe праваго плеча,
Загубил я, безтолковый,
Загубил я сгоряча...
Ах!
В этой архирусской трагедiи не совсeм ладно одно: сочетанiе толстой
морды Катьки с "бeдовой удалью ея огневых очей". По-моему, очень мало идут
огневыя очи к толстой мордe. Не совсeм, кстати, и "пунцовая родинка", --
вeдь не такой уж изысканный цeнитель женских прелестей был Петруха!
А "под занавeс" Блок дурачит публику уж совсeм галиматьей, сказал я в
заключенiе. Увлекшись Катькой, Блок совсeм забыл свой первоначальный замысел
"пальнуть в Святую Русь" и "пальнул" в Катьку, так что исторiя с ней, с
Ванькой, с лихачами оказалась главным содержанiем "Двeнадцати". Блок
опомнился только под конец своей "поэмы" и, чтобы поправиться, понес что
попало: тут опять "державный шаг" и какой-то голодный пес -- опять пес! -- и
патологическое кощунство: какой то
Стоит безмолвный, как вопрос,
И старый мiр, как пес безродный,
Стоит за ним, поджавши хвост...
Свобода, свобода, 217
Эх, эх, без креста!
Тратата!
А Ванька с Катькой в кабакe,
У ей керенки есть в чулкe!
Ну, Ванька, сукин сын, буржуй,
Мою попробуй поцeлуй!
Катька с Ванькой занята --
Чeм, чeм занята?
Снeг крутит, лихач кричит,
Ванька с Катькою летит --
Елекстрическiй фонарик
На оглобельках...
Ах, ах, пади!
Это ли не народный язык! "Елекстрическiй"! Попробуйте-ка произнести! И
совершенно смeхотворная нeжность к оглоблям, -- "оглобельки", -- очевидно,
тоже народная. А дальше нeчто еще болeе народное:
Ах, ты Катя, моя Катя,
Толстоморденькая!
Гетры сeрые носила,
Шоколад Миньон жрала,
С юнькерем гулять ходила,
С солдатьем теперь пошла?
Исторiя с этой Катькой кончается убiйством ея и истерическим раскаянiем
убiйцы, какого-то Петрухи, товарища какого-то Андрюхи:
Опять навстрeчу несется вскачь,
Летит, вопит, орет лихач...
Стой, стой! Андрюха, помогай,
Петруха, сзаду забeгай!
Трахтахтахтах! 218
Что, Катька, рада? -- Ни гугу!
Лежи ты, падаль, на снeгу!
Эх, эх,
Позабавиться не грeх!
Ты лети, буржуй, воробышком,
Выпью кровушку
За зазнобушку,
Чернобровушку!
И опять идут двeнадцать,
За плечами ружьеца,
Лишь у бeднаго убiйцы
Не видать совсeм лица!
Бeдный убiйца, один из двeнадцати Христовых апостолов, которые идут
совершенно неизвeстно куда и зачeм, и из числа которых мы знаем только
Андрюху и Петруху, уже ревет, рыдает, раскаивается, -- вeдь уж так всегда
полагается, давно извeстно, до чего русская преступная душа любит
раскаиваться:
Ох, товарищи родные,
Эту дeвку я любил,
Ночки черныя, хмельныя
С этой дeвкой проводил!
"Ты лети, буржуй, воробышком", -- опять буржуй и уж совсeм ни к селу,
ни к городу, буржуй никак не был виноват в том, что Катька была с Ванькой
занята, -- а дальше кровушка, зазнобушка, чернобровушка, ночки черныя,
хмельныя -- от этого то заборнаго, то сусальнаго русскаго стиля с несмeтными
восклицательными знаками начинает уже тошнить, но Блок не унимается: 219
Из-за удали бeдовой
В огневых ея очах,
Из-за родинки пунцовой
Возлe праваго плеча,
Загубил я, безтолковый,
Загубил я сгоряча...
Ах!
В этой архирусской трагедiи не совсeм ладно одно: сочетанiе толстой
морды Катьки с "бeдовой удалью ея огневых очей". По-моему, очень мало идут
огневыя очи к толстой мордe. Не совсeм, кстати, и "пунцовая родинка", --
вeдь не такой уж изысканный цeнитель женских прелестей был Петруха!
А "под занавeс" Блок дурачит публику уж совсeм галиматьей, сказал я в
заключенiе. Увлекшись Катькой, Блок совсeм забыл свой первоначальный замысел
"пальнуть в Святую Русь" и "пальнул" в Катьку, так что исторiя с ней, с
Ванькой, с лихачами оказалась главным содержанiем "Двeнадцати". Блок
опомнился только под конец своей "поэмы" и, чтобы поправиться, понес что
попало: тут опять "державный шаг" и какой-то голодный пес -- опять пес! -- и
патологическое кощунство: какой то