римeр, невыгодно одeваетесь вы.
Вы худы, хорошаго роста, есть в вас что-то старинное, портретное. Вот и
слeдовало бы вам отпустить длинную узкую бородку, длинные усы, носить
длинный сюртук в талiю, рубашки голландскаго полотна с этаким артистически
раскинутым воротом, подвязанным большим бантом чернаго шелка, длинные до
плеч волосы на прямой ряд, отрастить чудесные ногти, украсить указательный
палец правой руки каким-нибудь загадочным перстнем, курить маленькiя
гаванскiя сигаретки, а не пошлыя папиросы... Это мошенничество, по-вашему?
Да кто ж теперь не мошенничает, так или иначе, между прочим, и наружностью!
Вeдь вы сами об этом постоянно говорите! И правда -- один, видите ли,
символист, другой -- марксист, третiй -- футурист, четвертый -- будто бы
бывшiй босяк... И всe наряжены: Маяковскiй носит женскую желтую кофту,
Андреев и Шаляпин -- поддевки, русскiя рубахи на выпуск, сапоги с лаковыми
голенищами, Блок бархатную блузу и кудри... Все мошенничают, дорогой мой!
Переселившись в Москву и снявши квартиру на Новинском бульварe, в домe
князя Щербатова, он в этой квартирe повeсил нeсколько 211 старых, черных
портретов каких-то важных стариков и с притворной небрежностью бормотал
гостям: "Да, все фамильный хлам", а мнe опять со смeхом: "Купил на толкучкe
у Сухаревой башни!"
Так до самаго захвата большевиками власти в октябрe семнадцатаго года
были мы с ним в мирных прiятельских отношенiях, но потом два раза
поссорились. Жить стало уж очень трудно, начинался голод, питаться мало
мальски сносно можно было только при больших деньгах, а зарабатывать их --
подлостью. И вот объявилась в каком-то кабакe какая-то "Музыкальная
табакерка" -- сидят спекулянты, шулера, публичныя дeвки и жрут пирожки по
сто цeлковых штука, пьют какое-то мерзкое подобiе коньяка, а поэты и
беллетристы (Толстой, Маяковскiй, Брюсов и прочiе) читают им свои и чужiя
произведенiя, выбирая наиболeе похабныя, произнося всe заборныя слова
полностью. Толстой осмeлился предложить читать и мнe, я обидeлся и мы
поругались. А затeм появилось в печати произведенiе Блока "Двeнадцать".
Блок, как стало извeстно впослeдствiи, когда были опубликованы его дневники,
писал незадолго до "февральской революцiи" так:
"Мятеж лиловых мiров стихает. Скрипки, хвалившiе призрак, обнаруживают
свою истинную природу. И в разрeженном воздухe горькiй запах миндаля. В
лиловом сумракe необъятнаго мiра качается огромный катафалк, а на нем лежит
мертвая кукла с лицом, смутно напоминающем то, которое сквозило среди
небесных роз..."
И еще так, столь же дьявольски поэтично:
"Едва моя невeста стала моей женой, как лиловые мiры первой революцiи
захватили нас 212 и вовлекли в водоворот. Я, первый, так давно хотeвшiй
гибели, вовлекся в сeрый пурпур серебряной Звeзды, в перламутр и аметист
метели. За миновавшей метелью открылась желeзная пустота дня, грозившая
новой вьюгой. Теперь опять налетeвшiй шквал -- цвeта и запаха опредeлить не
могу".
Этот шквал и был февральской революцiей и тут даже и для Блока всетаки
опредeлились вскорe цвeт и запах новаго "шквала", хотя и раньше не
требовалось для этого особо зоркаго зрeнiя и обонянiя. Тут царскiй перiод
русской исторiи кончился (при доброй помощи солдат петербургскаго гарнизона,
не желавших идти на фронт), власть перешла к Вре
Вы худы, хорошаго роста, есть в вас что-то старинное, портретное. Вот и
слeдовало бы вам отпустить длинную узкую бородку, длинные усы, носить
длинный сюртук в талiю, рубашки голландскаго полотна с этаким артистически
раскинутым воротом, подвязанным большим бантом чернаго шелка, длинные до
плеч волосы на прямой ряд, отрастить чудесные ногти, украсить указательный
палец правой руки каким-нибудь загадочным перстнем, курить маленькiя
гаванскiя сигаретки, а не пошлыя папиросы... Это мошенничество, по-вашему?
Да кто ж теперь не мошенничает, так или иначе, между прочим, и наружностью!
Вeдь вы сами об этом постоянно говорите! И правда -- один, видите ли,
символист, другой -- марксист, третiй -- футурист, четвертый -- будто бы
бывшiй босяк... И всe наряжены: Маяковскiй носит женскую желтую кофту,
Андреев и Шаляпин -- поддевки, русскiя рубахи на выпуск, сапоги с лаковыми
голенищами, Блок бархатную блузу и кудри... Все мошенничают, дорогой мой!
Переселившись в Москву и снявши квартиру на Новинском бульварe, в домe
князя Щербатова, он в этой квартирe повeсил нeсколько 211 старых, черных
портретов каких-то важных стариков и с притворной небрежностью бормотал
гостям: "Да, все фамильный хлам", а мнe опять со смeхом: "Купил на толкучкe
у Сухаревой башни!"
Так до самаго захвата большевиками власти в октябрe семнадцатаго года
были мы с ним в мирных прiятельских отношенiях, но потом два раза
поссорились. Жить стало уж очень трудно, начинался голод, питаться мало
мальски сносно можно было только при больших деньгах, а зарабатывать их --
подлостью. И вот объявилась в каком-то кабакe какая-то "Музыкальная
табакерка" -- сидят спекулянты, шулера, публичныя дeвки и жрут пирожки по
сто цeлковых штука, пьют какое-то мерзкое подобiе коньяка, а поэты и
беллетристы (Толстой, Маяковскiй, Брюсов и прочiе) читают им свои и чужiя
произведенiя, выбирая наиболeе похабныя, произнося всe заборныя слова
полностью. Толстой осмeлился предложить читать и мнe, я обидeлся и мы
поругались. А затeм появилось в печати произведенiе Блока "Двeнадцать".
Блок, как стало извeстно впослeдствiи, когда были опубликованы его дневники,
писал незадолго до "февральской революцiи" так:
"Мятеж лиловых мiров стихает. Скрипки, хвалившiе призрак, обнаруживают
свою истинную природу. И в разрeженном воздухe горькiй запах миндаля. В
лиловом сумракe необъятнаго мiра качается огромный катафалк, а на нем лежит
мертвая кукла с лицом, смутно напоминающем то, которое сквозило среди
небесных роз..."
И еще так, столь же дьявольски поэтично:
"Едва моя невeста стала моей женой, как лиловые мiры первой революцiи
захватили нас 212 и вовлекли в водоворот. Я, первый, так давно хотeвшiй
гибели, вовлекся в сeрый пурпур серебряной Звeзды, в перламутр и аметист
метели. За миновавшей метелью открылась желeзная пустота дня, грозившая
новой вьюгой. Теперь опять налетeвшiй шквал -- цвeта и запаха опредeлить не
могу".
Этот шквал и был февральской революцiей и тут даже и для Блока всетаки
опредeлились вскорe цвeт и запах новаго "шквала", хотя и раньше не
требовалось для этого особо зоркаго зрeнiя и обонянiя. Тут царскiй перiод
русской исторiи кончился (при доброй помощи солдат петербургскаго гарнизона,
не желавших идти на фронт), власть перешла к Вре