менному Правительству, всe
царскiе министры были арестованы, посажены в Петропавловскую крeпость, и
Временное Правительство почему-то пригласило Блока в "Чрезвычайную Комиссiю"
по разслeдованiю дeятельности этих министров, и Блок, получая 600 рублей в
мeсяц жалованья, -- сумму в то время еще значительную, -- стал eздить на
допросы, порой допрашивал и сам и непристойно издeвался в своем дневникe,
как это стало извeстно впослeдствiи, над тeми, кого допрашивали. А затeм
произошла "Великая октябрьская революцiя", большевики посадили в ту же
крeпость уже министров Временнаго Правительства, двух из них (Шингарева и
Кокошкина) даже убили, без всяких допросов, и Блок перешел к большевикам,
стал личным секретарем Луначарскаго, послe чего написал брошюру
"Интеллигенцiя и Революцiя", стал требовать: "Слушайте, слушайте, музыку
революцiи!" и сочинил "Двeнадцать", написав в своем дневникe для потомства
очень жалкую выдумку: 213 будто он сочинял "Двeнадцать" как бы в трансe,
"все время слыша какiе то шумы -- шумы паденiя стараго мiра". Московскiе
писатели устроили собранiе для чтенiя и разбора "Двeнадцати", пошел и я на
это собранiе. Читал кто-то, не помню кто именно, сидeвшiй рядом с Ильей
Эренбургом и Толстым. И так как слава этого произведенiя, которое почему-то
называли поэмой, очень быстро сдeлалась вполнe неоспоримой, то, когда чтец
кончил, воцарилось сперва благоговeйное молчанiе, потом: послышались
негромкiя восклицанiя; "Изумительно! Замeчательно!" Я взял текст
"Двeнадцати" и, перелистывая его, сказал приблизительно так:
-- Господа, вы знаете, что происходит в Россiи на позор всему
человeчеству вот уже цeлый год. Имени нeт тeм безсмысленным звeрствам,
который творит русскiй народ с начала февраля прошлаго года, с февральской
революцiи, которую все еще называют совершенно безстыдно "безкровной". Число
убитых и замученных людей, почти сплошь ни в чем неповинных, достигло,
вeроятно, уже миллiона, цeлое море слез вдов и сирот заливает русскую землю.
Убивают всe, кому не лeнь: солдаты, все еще бeгущiе с фронта ошалeлой ордой,
мужики в деревнях, рабочiе и всякiе прочiе революцiонеры в городах. Солдаты,
еще в прошлом году поднимавшiе на штыки офицеров, все еще продолжают
убiйства, бeгут домой захватывать и дeлить землю не только помeщиков, но и
богатых мужиков, по пути разрушают все, что можно, убивают желeзнодорожных
служащих, начальников станцiй, требуя от них поeздов, локомотивов, которых у
тeх нeт... Из нашей деревни пишут мнe, напримeр, такое: мужики, разгромивши
214 одну помeщичью усадьбу, ощипали, оборвали для потeхи перья с живых
павлинов и пустили их, окровавленных, летать, метаться, тыкаться с
пронзительными криками куда попало. В апрeлe прошлаго года я был в имeнiи
моей двоюродной сестры в Орловской губернiи и там мужики, запаливши однажды
утром сосeднюю усадьбу, хотeли меня, прибeжавшаго на пожар, бросить в огонь,
в горeвшiй вмeстe с живой скотиной скотный двор: огромный пьяный солдат
дезертир, бывшiй в толпe мужиков и баб возлe этого пожара, стал орать, что
это я зажег скотный двор, чтобы сгорeла вся деревня, прилегавшая к усадьбe,
и меня спасло только то, что я стал еще бeшеней орать на этого мерзавца
матерщиной, и он растерялся, а за ним растерялась и вся толпа, уже
насeдавшая на меня, и я, собрав всe силы, чтобы не об
царскiе министры были арестованы, посажены в Петропавловскую крeпость, и
Временное Правительство почему-то пригласило Блока в "Чрезвычайную Комиссiю"
по разслeдованiю дeятельности этих министров, и Блок, получая 600 рублей в
мeсяц жалованья, -- сумму в то время еще значительную, -- стал eздить на
допросы, порой допрашивал и сам и непристойно издeвался в своем дневникe,
как это стало извeстно впослeдствiи, над тeми, кого допрашивали. А затeм
произошла "Великая октябрьская революцiя", большевики посадили в ту же
крeпость уже министров Временнаго Правительства, двух из них (Шингарева и
Кокошкина) даже убили, без всяких допросов, и Блок перешел к большевикам,
стал личным секретарем Луначарскаго, послe чего написал брошюру
"Интеллигенцiя и Революцiя", стал требовать: "Слушайте, слушайте, музыку
революцiи!" и сочинил "Двeнадцать", написав в своем дневникe для потомства
очень жалкую выдумку: 213 будто он сочинял "Двeнадцать" как бы в трансe,
"все время слыша какiе то шумы -- шумы паденiя стараго мiра". Московскiе
писатели устроили собранiе для чтенiя и разбора "Двeнадцати", пошел и я на
это собранiе. Читал кто-то, не помню кто именно, сидeвшiй рядом с Ильей
Эренбургом и Толстым. И так как слава этого произведенiя, которое почему-то
называли поэмой, очень быстро сдeлалась вполнe неоспоримой, то, когда чтец
кончил, воцарилось сперва благоговeйное молчанiе, потом: послышались
негромкiя восклицанiя; "Изумительно! Замeчательно!" Я взял текст
"Двeнадцати" и, перелистывая его, сказал приблизительно так:
-- Господа, вы знаете, что происходит в Россiи на позор всему
человeчеству вот уже цeлый год. Имени нeт тeм безсмысленным звeрствам,
который творит русскiй народ с начала февраля прошлаго года, с февральской
революцiи, которую все еще называют совершенно безстыдно "безкровной". Число
убитых и замученных людей, почти сплошь ни в чем неповинных, достигло,
вeроятно, уже миллiона, цeлое море слез вдов и сирот заливает русскую землю.
Убивают всe, кому не лeнь: солдаты, все еще бeгущiе с фронта ошалeлой ордой,
мужики в деревнях, рабочiе и всякiе прочiе революцiонеры в городах. Солдаты,
еще в прошлом году поднимавшiе на штыки офицеров, все еще продолжают
убiйства, бeгут домой захватывать и дeлить землю не только помeщиков, но и
богатых мужиков, по пути разрушают все, что можно, убивают желeзнодорожных
служащих, начальников станцiй, требуя от них поeздов, локомотивов, которых у
тeх нeт... Из нашей деревни пишут мнe, напримeр, такое: мужики, разгромивши
214 одну помeщичью усадьбу, ощипали, оборвали для потeхи перья с живых
павлинов и пустили их, окровавленных, летать, метаться, тыкаться с
пронзительными криками куда попало. В апрeлe прошлаго года я был в имeнiи
моей двоюродной сестры в Орловской губернiи и там мужики, запаливши однажды
утром сосeднюю усадьбу, хотeли меня, прибeжавшаго на пожар, бросить в огонь,
в горeвшiй вмeстe с живой скотиной скотный двор: огромный пьяный солдат
дезертир, бывшiй в толпe мужиков и баб возлe этого пожара, стал орать, что
это я зажег скотный двор, чтобы сгорeла вся деревня, прилегавшая к усадьбe,
и меня спасло только то, что я стал еще бeшеней орать на этого мерзавца
матерщиной, и он растерялся, а за ним растерялась и вся толпа, уже
насeдавшая на меня, и я, собрав всe силы, чтобы не об