начатый печатаньем в Парижe, в эмиграцiи, в
эмигрантском журналe, так основательно приспособил впослeдствiи, то есть
возвратясь в Россiю, к большевицким требованiям, что всe "былые" герои и
героини романа вполнe разочаровались в своих прежних чувствах и поступках и
стали заядлыми "красными". Извeстно кромe того, что такое, напримeр, его
роман "Хлeб", написанный для прославленiя Сталина, затeм фантастическая
чепуха о каком-то матросe, который попал почему-то на Марс и тотчас
установил там коммуну, затeм пасквильная повeсть о парижских "акулах
капитализма" из русских эмигрантов, владeльцев нефти, под заглавiем "Черное
золото"... Что такое его "Сатирическiя картины нравов капиталистической
Америки", я не знаю. Никогда не бывши в Америкe, он, должно быть,
освeдомился об этих нравах у таких знатоков Америки, как Горькiй,
Маяковскiй... Горькiй съeздил в Америку еще в 1906 году и с присущей ему
дубовой высокопарностью и мерзким безвкусiем назвал Нью Йорк "Городом
Желтаго Дьявола", то есть золота, будто бы бывшаго всегда ненавистным ему,
Горькому. Горькiй дал такую картину этого будто бы "дьявольскаго города":
"Это -- город, это -- Нью Iорк. Издали город кажется огромной челюстью
с неровными черными зубами. Он дышит в небо тучами дыма и сопит, как обжора,
страдающiй ожирeнiем. Войдя в него, чувствуешь, что попал в желудок из камня
и желeза. Улицы его -- это скользкое, алчное горло, по которому плывут
темные куски 209 пищи, живые люди; вагоны городской желeзной дороги --
огромные черви; локомотивы -- жирныя утки..."
Послe нашего знакомства в "Сeверном Сiянiи" я не встрeчался с Толстым
года два или три: то путешествовал с моей второй женой по разным странам
вплоть до тропических, то жил в деревнe, а в Москвe и в Петербургe бывал
мало и рeдко. Но вот однажды Толстой неожиданно нанес нам визит в той
московской гостиницe, гдe мы останавливались, вмeстe с молодой черноглазой
женщиной типа восточных красавиц, Соней Дымшиц, как называли ее всe, а сам
Толстой неизмeнно так: "моя жена, графиня Толстая". Дымшиц была одeта изящно
и просто, а Толстой каким-то странным важным барином из провинцiи: в
цилиндрe и в огромной медвeжьей шубe. Я встрeтил их с любезностью,
подобающей случаю, раскланялся с графиней и, не удержавшись от улыбки,
обратился к графу:
-- Очень рад возобновленiю нашего знакомства, входите, пожалуйста,
снимайте свою великолeпную шубу....
И он небрежно пробормотал в отвeт:
-- Да, наслeдственная, остатки прежней роскоши, как говорится...
И вот эта-то шуба, может быть, и была причиной довольно скораго нашего
прiятельства; граф был человeк ума насмeшливаго, юмористическаго, надeленный
чрезвычайно живой наблюдательностью, поймал, вeроятно, мою невольную улыбку
и сразу сообразил, что я не из тeх, кого можно дурачить. К тому же он быстро
дружился с подходящими ему людьми и потому послe двух, трех слeдующих встрeч
со 210 мной уже смeялся, крякал над своей шубой, признавался мнe:
-- Я эту наслeдственность за грош купил по случаю, ея мeх весь в
гнусных лысинах от моли. А вeдь какое барское впечатлeнiе производит на
всeх!
Говоря вообще о важности одежды, он морщился, поглядывая на меня:
-- Никогда ничего путнаго не выйдет из вас в смыслe житейском, не
умeете вы себя подавать людям! Вот как, нап
эмигрантском журналe, так основательно приспособил впослeдствiи, то есть
возвратясь в Россiю, к большевицким требованiям, что всe "былые" герои и
героини романа вполнe разочаровались в своих прежних чувствах и поступках и
стали заядлыми "красными". Извeстно кромe того, что такое, напримeр, его
роман "Хлeб", написанный для прославленiя Сталина, затeм фантастическая
чепуха о каком-то матросe, который попал почему-то на Марс и тотчас
установил там коммуну, затeм пасквильная повeсть о парижских "акулах
капитализма" из русских эмигрантов, владeльцев нефти, под заглавiем "Черное
золото"... Что такое его "Сатирическiя картины нравов капиталистической
Америки", я не знаю. Никогда не бывши в Америкe, он, должно быть,
освeдомился об этих нравах у таких знатоков Америки, как Горькiй,
Маяковскiй... Горькiй съeздил в Америку еще в 1906 году и с присущей ему
дубовой высокопарностью и мерзким безвкусiем назвал Нью Йорк "Городом
Желтаго Дьявола", то есть золота, будто бы бывшаго всегда ненавистным ему,
Горькому. Горькiй дал такую картину этого будто бы "дьявольскаго города":
"Это -- город, это -- Нью Iорк. Издали город кажется огромной челюстью
с неровными черными зубами. Он дышит в небо тучами дыма и сопит, как обжора,
страдающiй ожирeнiем. Войдя в него, чувствуешь, что попал в желудок из камня
и желeза. Улицы его -- это скользкое, алчное горло, по которому плывут
темные куски 209 пищи, живые люди; вагоны городской желeзной дороги --
огромные черви; локомотивы -- жирныя утки..."
Послe нашего знакомства в "Сeверном Сiянiи" я не встрeчался с Толстым
года два или три: то путешествовал с моей второй женой по разным странам
вплоть до тропических, то жил в деревнe, а в Москвe и в Петербургe бывал
мало и рeдко. Но вот однажды Толстой неожиданно нанес нам визит в той
московской гостиницe, гдe мы останавливались, вмeстe с молодой черноглазой
женщиной типа восточных красавиц, Соней Дымшиц, как называли ее всe, а сам
Толстой неизмeнно так: "моя жена, графиня Толстая". Дымшиц была одeта изящно
и просто, а Толстой каким-то странным важным барином из провинцiи: в
цилиндрe и в огромной медвeжьей шубe. Я встрeтил их с любезностью,
подобающей случаю, раскланялся с графиней и, не удержавшись от улыбки,
обратился к графу:
-- Очень рад возобновленiю нашего знакомства, входите, пожалуйста,
снимайте свою великолeпную шубу....
И он небрежно пробормотал в отвeт:
-- Да, наслeдственная, остатки прежней роскоши, как говорится...
И вот эта-то шуба, может быть, и была причиной довольно скораго нашего
прiятельства; граф был человeк ума насмeшливаго, юмористическаго, надeленный
чрезвычайно живой наблюдательностью, поймал, вeроятно, мою невольную улыбку
и сразу сообразил, что я не из тeх, кого можно дурачить. К тому же он быстро
дружился с подходящими ему людьми и потому послe двух, трех слeдующих встрeч
со 210 мной уже смeялся, крякал над своей шубой, признавался мнe:
-- Я эту наслeдственность за грош купил по случаю, ея мeх весь в
гнусных лысинах от моли. А вeдь какое барское впечатлeнiе производит на
всeх!
Говоря вообще о важности одежды, он морщился, поглядывая на меня:
-- Никогда ничего путнаго не выйдет из вас в смыслe житейском, не
умeете вы себя подавать людям! Вот как, нап