ечера "фланируют завитые и напомаженные молодые люди и
дамы в самых умопомрачительных нарядах". Этот Жуков и 206 про меня зачeм-то
солгал: будто я "маленькiй, сухонькiй, со скрипучим голосом и с лицом
рафинированаго эстета". Когда-то в Россiи говорили: "Врет как сивый мерин".
Далекiя наивныя времена! Теперь, послe тридцатилeтняго, неустаннаго,
ежедневнаго упражненiя "Совeтов" во лжи, даже самый жалкiй совeтскiй Жуков
сто очков дает вперед любому сивому мерину! Сам Толстой, конечно, помирал со
смeху, пиша свою автобiографiю, говоря о своей эмигрантской тоскe, о тeх
кошмарах, которые он будто бы переживал в Парижe, а во время "первой русской
революцiи" и первой мiровой войны "массу" всяческих душевных и умственных
терзанiй, и о том, как он "растерялся" и бeжал из Москвы в Одессу, потом в
Париж... Он врал всегда беззаботно, легко, а в Москвe, может быть, иногда и
с надрывом, но, думаю явно актерским, не доводя себя до той истерической
"искренности лжи", с какой весь свой вeк чуть ни рыдал Горькiй.
Я познакомился с Толстым как раз в тe годы, о которых (скорбя по случаю
провала "первой революцiи") так трагически декламировал Блок: "мы, дeти
страшных лeт Россiи, забыть не можем ничего!" -- в годы между этой первой
революцiей и первой мiровой войной. Я редактировал тогда беллетристику в
журналe "Сeверное Сiянiе", который затeяла нeкая общественная дeятельница,
графиня Варвара Бобринская. И вот в редакцiю этого журнала явился однажды
рослый и довольно красивый молодой человeк, церемонно представился мнe
("граф Алексeй Толстой") и предложил для напечатанiя свою рукопись под
заглавiем "Сорочьи сказки", 207 ряд коротеньких и очень ловко сдeланных "в
русском стилe", бывшем тогда в модe, пустяков. Я, конечно, их принял, онe
были написаны не только ловко, но и с какой-то особой свободой,
непринужденностью (которой всегда отличались всe писанiя Толстого). Я с тeх
пор заинтересовался им, прочел его "декадентскую книжку стихов", будто бы
уже давно сожженную, потом стал читать всe прочiя его писанiя. Тут то мнe и
открылось впервые, как разнообразны были онe, -- как с самого начала своего
писательства проявил он великое умeнiе поставлять на литературный рынок
только то, что шло на нем ходко, в зависимости от тeх или иных мeняющихся
вкусов и обстоятельств. Революцiонных стихов его я никогда не читал, ничего
не слыхал о них и от самаго Толстого: может быть, он пробовал писать и в
этом родe, в честь "первой революцiи", да скоро бросил -- то ли потому, что
уже слишком скучен показался ему этот род, то ли по той простой причинe, что
эта революцiя довольно скоро провалилась, хотя и успeли русскiе мужички
"богоносцы" сжечь и разграбить множество дворянских помeстiй. Что до
"декадентской" его книжки, то я ее читал и, насколько помню, ничего
декадентскаго в ней не нашел; сочиняя ее, он тоже слeдовал тому, чeм тоже
увлекались тогда; стилизацiей всего стариннаго и сказочнаго русскаго. За
этой книжкой послeдовали его разсказы из дворянскаго быта, тоже написанные
во вкусe тeх дней: шарж, нарочитая карикатурность, нарочитыя (да и не
нарочитыя) нелeпости. Кажется, в тe годы написал он и нeсколько комедiй,
приспособленных к провинцiальным 208 вкусам и потому очень выигрышных. Он,
повторяю, всегда приспособлялся очень находчиво. Он даже свой роман
"Хожденiя по мукам",
дамы в самых умопомрачительных нарядах". Этот Жуков и 206 про меня зачeм-то
солгал: будто я "маленькiй, сухонькiй, со скрипучим голосом и с лицом
рафинированаго эстета". Когда-то в Россiи говорили: "Врет как сивый мерин".
Далекiя наивныя времена! Теперь, послe тридцатилeтняго, неустаннаго,
ежедневнаго упражненiя "Совeтов" во лжи, даже самый жалкiй совeтскiй Жуков
сто очков дает вперед любому сивому мерину! Сам Толстой, конечно, помирал со
смeху, пиша свою автобiографiю, говоря о своей эмигрантской тоскe, о тeх
кошмарах, которые он будто бы переживал в Парижe, а во время "первой русской
революцiи" и первой мiровой войны "массу" всяческих душевных и умственных
терзанiй, и о том, как он "растерялся" и бeжал из Москвы в Одессу, потом в
Париж... Он врал всегда беззаботно, легко, а в Москвe, может быть, иногда и
с надрывом, но, думаю явно актерским, не доводя себя до той истерической
"искренности лжи", с какой весь свой вeк чуть ни рыдал Горькiй.
Я познакомился с Толстым как раз в тe годы, о которых (скорбя по случаю
провала "первой революцiи") так трагически декламировал Блок: "мы, дeти
страшных лeт Россiи, забыть не можем ничего!" -- в годы между этой первой
революцiей и первой мiровой войной. Я редактировал тогда беллетристику в
журналe "Сeверное Сiянiе", который затeяла нeкая общественная дeятельница,
графиня Варвара Бобринская. И вот в редакцiю этого журнала явился однажды
рослый и довольно красивый молодой человeк, церемонно представился мнe
("граф Алексeй Толстой") и предложил для напечатанiя свою рукопись под
заглавiем "Сорочьи сказки", 207 ряд коротеньких и очень ловко сдeланных "в
русском стилe", бывшем тогда в модe, пустяков. Я, конечно, их принял, онe
были написаны не только ловко, но и с какой-то особой свободой,
непринужденностью (которой всегда отличались всe писанiя Толстого). Я с тeх
пор заинтересовался им, прочел его "декадентскую книжку стихов", будто бы
уже давно сожженную, потом стал читать всe прочiя его писанiя. Тут то мнe и
открылось впервые, как разнообразны были онe, -- как с самого начала своего
писательства проявил он великое умeнiе поставлять на литературный рынок
только то, что шло на нем ходко, в зависимости от тeх или иных мeняющихся
вкусов и обстоятельств. Революцiонных стихов его я никогда не читал, ничего
не слыхал о них и от самаго Толстого: может быть, он пробовал писать и в
этом родe, в честь "первой революцiи", да скоро бросил -- то ли потому, что
уже слишком скучен показался ему этот род, то ли по той простой причинe, что
эта революцiя довольно скоро провалилась, хотя и успeли русскiе мужички
"богоносцы" сжечь и разграбить множество дворянских помeстiй. Что до
"декадентской" его книжки, то я ее читал и, насколько помню, ничего
декадентскаго в ней не нашел; сочиняя ее, он тоже слeдовал тому, чeм тоже
увлекались тогда; стилизацiей всего стариннаго и сказочнаго русскаго. За
этой книжкой послeдовали его разсказы из дворянскаго быта, тоже написанные
во вкусe тeх дней: шарж, нарочитая карикатурность, нарочитыя (да и не
нарочитыя) нелeпости. Кажется, в тe годы написал он и нeсколько комедiй,
приспособленных к провинцiальным 208 вкусам и потому очень выигрышных. Он,
повторяю, всегда приспособлялся очень находчиво. Он даже свой роман
"Хожденiя по мукам",