ашалот? -- Потом мы встрeтились на вечерe у Цетлиных, и опять это
был "милeйшiй и добрeйшiй Максимилiан Александрович". Присмотрeвшись к нему,
увидал, что наружность его с годами уже нeсколько огрубeла, отяжелeла, но
движенiя по-прежнему легки, живы; когда перебeгает через комнату, то
перебeгает каким-то быстрым и мелким аллюром, говорит с величайшей охотой и
много, 190 весь так и сiяет общительностью, благорасположенiем ко всему и ко
всeм, удовольствiем от всeх и от всего -- не только от того, что окружает
его в этой свeтлой, теплой и людной столовой, но даже как бы от всего того
огромнаго и страшнаго, что совершается в мiрe вообще и в темной, жуткой
Одессe в частности, уже близкой к приходу большевиков. Одeт при этом очень
бeдно -- так уже истерта его коричневая бархатная блуза, так блестят черные
штаны и разбиты башмаки... Нужду он терпeл в ту пору очень большую.
Дальше беру (в сжатом видe) кое-что из моих тогдашних замeток:
-- Французы бeгут из Одессы, к ней подходят большевики. Цетлины садятся
на пароход в Константинополь. Волошин остается в Одессe, в их квартирe.
Очень возбужден, как-то особенно бодр, легок. Вечером встрeтил его на улицe:
"Чтобы не быть выгнанным, устраиваю в квартирe Цетлиных общежитiе поэтов и
поэтесс. Надо дeйствовать, не надо предаваться унынiю!"
-- Волошин часто сидит у нас по вечерам. По-прежнему мил, оживлен,
весел. "Бог с ней с политикой, давайте читать друг другу стихи!" Читает,
между прочим, свои "Портреты". В портретe Савинкова отличная черта --
сравненiе его профиля с профилем лося.
Как всегда говорит без умолку, затрагивая множества самых разных тем,
только дeлая вид, что интересуется собесeдником. Конечно, восхищается
Блоком, Бeлым и тут же Анри де Ренье, котораго переводит.
Он антропософ, увeряет, будто "люди суть ангелы десятаго круга",
которые приняли на себя 191 облик людей вмeстe со всeми их грeхами, так что
всегда надо помнить, что в каждом самом худшем человeкe сокрыт ангел...
-- Спасаем от реквизицiи особняк нашего друга, тот, в котором живем, --
Одесса уже занята большевиками. Волошин принимает в этом самое горячее
участiе. Выдумал, что у нас будет "Художественная нео-реалистическая школа".
Бeгает за разрешенiем на открытiе этой школы, в пять минут написал для нея
замысловатую вывeску. Сыплет сентенцiями: "В архитектурe признаю только
готику и греческiй стиль. Только в них нeт ничего, что украшает".
-- Одесскiе художники, тоже всячески стараясь спастись, организуются в
профессiональный союз вмeстe с малярами. Мысль о малярах подал, конечно,
Волошин. Говорит с восторгом: "Надо возвратиться к средневeковым цехам!"
-- Засeданiе (в Художественном Кружкe) журналистов, писателей, поэтов и
поэтесс, тоже "по организацiи профессiональнаго союза". Очень людно, много
публики и всяких пишущих, "старых" и молодых. Волошин бeгает, сiяет, хочет
говорить о том, что нужно и пишущим объединиться в цех. Потом, в своей
накидкe и с висящей за плечом шляпой, -- ея шнур прицeплен к крючку накидки,
-- быстро и грацiозно, мелкими шажками выходит на эстраду: "Товарищи!" Но
тут тотчас же поднимается дикiй крик и свист: буйно начинает скандалить
орава молодых поэтов, занявших всю заднюю часть эстрады: "Долой! К черту
старых, обветшалых писак! Клянемся умереть за совeтскую власть!" Особенно
безчинствуют Катаев, Багрицкiй, Ол
был "милeйшiй и добрeйшiй Максимилiан Александрович". Присмотрeвшись к нему,
увидал, что наружность его с годами уже нeсколько огрубeла, отяжелeла, но
движенiя по-прежнему легки, живы; когда перебeгает через комнату, то
перебeгает каким-то быстрым и мелким аллюром, говорит с величайшей охотой и
много, 190 весь так и сiяет общительностью, благорасположенiем ко всему и ко
всeм, удовольствiем от всeх и от всего -- не только от того, что окружает
его в этой свeтлой, теплой и людной столовой, но даже как бы от всего того
огромнаго и страшнаго, что совершается в мiрe вообще и в темной, жуткой
Одессe в частности, уже близкой к приходу большевиков. Одeт при этом очень
бeдно -- так уже истерта его коричневая бархатная блуза, так блестят черные
штаны и разбиты башмаки... Нужду он терпeл в ту пору очень большую.
Дальше беру (в сжатом видe) кое-что из моих тогдашних замeток:
-- Французы бeгут из Одессы, к ней подходят большевики. Цетлины садятся
на пароход в Константинополь. Волошин остается в Одессe, в их квартирe.
Очень возбужден, как-то особенно бодр, легок. Вечером встрeтил его на улицe:
"Чтобы не быть выгнанным, устраиваю в квартирe Цетлиных общежитiе поэтов и
поэтесс. Надо дeйствовать, не надо предаваться унынiю!"
-- Волошин часто сидит у нас по вечерам. По-прежнему мил, оживлен,
весел. "Бог с ней с политикой, давайте читать друг другу стихи!" Читает,
между прочим, свои "Портреты". В портретe Савинкова отличная черта --
сравненiе его профиля с профилем лося.
Как всегда говорит без умолку, затрагивая множества самых разных тем,
только дeлая вид, что интересуется собесeдником. Конечно, восхищается
Блоком, Бeлым и тут же Анри де Ренье, котораго переводит.
Он антропософ, увeряет, будто "люди суть ангелы десятаго круга",
которые приняли на себя 191 облик людей вмeстe со всeми их грeхами, так что
всегда надо помнить, что в каждом самом худшем человeкe сокрыт ангел...
-- Спасаем от реквизицiи особняк нашего друга, тот, в котором живем, --
Одесса уже занята большевиками. Волошин принимает в этом самое горячее
участiе. Выдумал, что у нас будет "Художественная нео-реалистическая школа".
Бeгает за разрешенiем на открытiе этой школы, в пять минут написал для нея
замысловатую вывeску. Сыплет сентенцiями: "В архитектурe признаю только
готику и греческiй стиль. Только в них нeт ничего, что украшает".
-- Одесскiе художники, тоже всячески стараясь спастись, организуются в
профессiональный союз вмeстe с малярами. Мысль о малярах подал, конечно,
Волошин. Говорит с восторгом: "Надо возвратиться к средневeковым цехам!"
-- Засeданiе (в Художественном Кружкe) журналистов, писателей, поэтов и
поэтесс, тоже "по организацiи профессiональнаго союза". Очень людно, много
публики и всяких пишущих, "старых" и молодых. Волошин бeгает, сiяет, хочет
говорить о том, что нужно и пишущим объединиться в цех. Потом, в своей
накидкe и с висящей за плечом шляпой, -- ея шнур прицeплен к крючку накидки,
-- быстро и грацiозно, мелкими шажками выходит на эстраду: "Товарищи!" Но
тут тотчас же поднимается дикiй крик и свист: буйно начинает скандалить
орава молодых поэтов, занявших всю заднюю часть эстрады: "Долой! К черту
старых, обветшалых писак! Клянемся умереть за совeтскую власть!" Особенно
безчинствуют Катаев, Багрицкiй, Ол